Никакой реакции. Белые зубы слишком хороши для морщинистого лица; такая челюсть, должно быть, стоила немалых денег. При этом: старик, так шумно дышавший в полусне, никогда не был успешным писателем, и согласно Википедии за последние тридцать лет Цезарь Лаукман не опубликовал ни одной книги. И тем не менее он всё ещё мог себе позволить дом престарелых класса люкс, искусственные зубы от самого дорогого реставратора и костюм, который даже в помятом состоянии имел вид сшитого по мерке. Странно.
– Господин Лаукман?
Старик открыл один глаз, только один; это выглядело так, будто он хотел доверить Вайлеману какую-то тайну. Или рассказать ему неприличный анекдот. Значит, прикрытый глаз на фотомонтаже не был мелкой неполадкой: кажется, веко было парализовано, Лаукману-Лойхли пришлось приподнять его указательным пальцем, но как только он отпустил его, глаз снова закрылся – как дверной глазок, который приоткрывают, чтобы проверить, не опасен ли незваный гость. Остальное пробуждение, последовавшее затем, было утомительным процессом, как у старого компьютера Вайлемана, когда отдельные функции после включения активировались далеко не сразу. Наконец Лойхли, кажется, вернулся в действительность, он попытался выпрямиться, что удалось ему не сразу, но и протянутую руку помощи своего посетителя он тоже не хотел брать. «Я не тот человек, который нуждается в помощи, – означало это, – далеко ещё не тот», старческое упрямство, которое было даже симпатично Вайлеману; он и за собой знал подобное поведение. Выпрямляясь, Лойхли попал рукой на свой парик, который во сне сполз у него с головы, и снова нахлобучил его, совершенно естественным движением, будто это была шляпа, которую он отложил перед сном. Парик был ему великоват и совсем не делал его моложе. Естественным повелительным жестом человека, привыкшего получать услуги, он указал Вайлеману на свою трость, лежащую на полу, – красивую вещь с серебряной головой медведя в качестве набалдашника, – не поблагодарил Вайлемана за любезность, а молча взял у него палку, оперся на неё и встал. Он оказался выше, чем выглядел в лежачем положении, исхудалый скелет, обтянутый кожей, в его позе было что-то – нет, не величественное, это было бы не точное слово, что-то самоуверенное и вместе с тем презрительное. Со своим нависающим на глаз веком он напоминал Вайлеману… как бишь звали того комика, который страдал тем же недугом? Карл Даль, конечно. Вот только Лойхли походил не на комика, а на постаревшего исполнителя роли вампира из чёрно-белого фильма незапамятных времён.
– Новенький, ага, – сказал он, внимательно разглядев Вайлемана. – Добро пожаловать в
Вайлеман не знал, то ли ему смеяться над этим недоразумением, то ли чувствовать себя обиженным за предположение, что он уже готовый клиент дома престарелых.
– Я здесь лишь посетитель, – сказал он.
– Мы тоже все когда-то внушали себе это.
– Я приехал к вам, господин Лойхли. Или Лаукман? Как вы предпочитаете, чтобы я к вам обращался?
– Лучше вообще никак. – Говоря такое, старик не казался нарочито невежливым, его просто не заботило, что о нём подумают люди. – Но если иначе нельзя, то называйте Лойхли. Хотя фамилию я теперь и официально сменил.
Значит, компьютер в Управлении правопорядка всё-таки не отставал от актуального положения дел.
– Итак, господин Лойхли…
– Можете называть меня и просто Цезарь. Но только если вы принесли мне колбасы.
– Колбасы?
– Иначе я вас покусаю. Цезарь – сторожевая собака.
И Лойхли и впрямь принялся рычать и лаять, «гав, гав, гав», скалить свои слишком белые зубы и, казалось, хотел наброситься на Вайлемана. Приступ – иначе это, пожалуй, не назовёшь – прекратился так же быстро, как и начался, и Лойхли сказал вполне дружелюбно:
– Нет колбасы? Тоже ничего. Сегодня среда, по вечерам подают блюдо с нарезкой. До конца дней моих каждую среду будут подавать блюдо с нарезкой, и каждую среду после еды я буду совершать вокруг дома свою пищеварительную прогулку, и каждый день после обеда дремать в холле. Здесь живёшь очень предсказуемо.
У мужчины определённо были уже не все карты в игре. Не так просто будет выудить из него нужную информацию.
– Я пришёл к вам вот почему…
– Надо поторопиться, знаете. Когда дают блюдо с нарезкой, надо поторапливаться. А то останется одна салями, когда блюдо дойдёт до тебя. Вы любите салями?
– Я…
– Никто не любит салями. Никто. Потому что её делают из ослиного мяса. Стоит только поднести ломтик к уху – и сразу услышишь: И-аа, и-аа!
Старик нашёл своё звукоподражание таким комичным, что принялся хихикать. Смех перешёл в приступ кашля, да такой сильный, что всё его худое костлявое тело сотрясалось. Лойхли искал свой носовой платок, но нашёл его только после того, как уже выплюнул на пол большой сгусток жёлтой слизи. Он неодобрительно разглядывал этот плевок.
– При тех ценах, какие они здесь берут, – сказал он, – они могли бы и почаще мыть этот мраморный пол.
– Господин Лойхли… – сделал Вайлеман новый заход, – я хотел бы вас кое о чём расспросить.