Три ряда сидений, а перед ними ряд кресел-каталок, театральный зал, в котором лучшие места были на колёсах. Слушатели, казалось, не особенно были захвачены тем, что им показывали. Одна седовласая дама ковырялась в своём слуховом аппарате; Вайлеман представил себе, что раньше она часто бывала в симфонических концертах и теперь пыталась уменьшить звук. Страна, на которую должен был взглянуть воспеваемый на швейцарском немецком мальчик, содержала много куплетов.
Хор стоял, выстроившись под большим флагом Швейцарии, напомнив ему композицию, которую Дерендингер придумал для своей смонтированной фотографии. Совпадение было, конечно, чистой случайностью; пару лет назад эти флаги начали расти всюду, как плесень из стен. Дирижёр был жирный мужчина лет пятидесяти типа «Я хотел стать знаменитым дирижёром, но смог только учителем музыки». Правой рукой он отмахивал простой ритм с такой сложной жестикуляцией, какой хватило бы и на увертюру Чайковского
Вайлеман пытался отгадать, кто из скучающих старичков мог быть тем, ради которого он предпринял это утомительное путешествие, но ни в ком не улавливал сходства с размытым лицом на фотомонтаже. Когда песня закончилась, получив свои хлипкие аплодисменты, он обратился к одной из сиделок:
– Извините, я ищу…
Но она только прошипела ему «тссс!», потому что этот любитель-Караян уже снова занёс свою дирижёрскую палочку – и зачем она ему вообще; несколькими детьми он мог управлять и голой рукой! – и домашний концерт продолжился. Вайлеману пришлось прослушать ещё одну песню – про юного швейцарца с юной кровью, да и без заключительного национального гимна дело не обошлось. Хотя ввести его в программу концерта было не лучшей находкой, потому что подобающее случаю вставанье далось большинству слушателей нелегко; он был здесь не единственный с тазобедренным суставом, вышедшим из повиновения. Патриотичный колясочник в первом ряду вместо вставания помахал красно-белым бумажным флажком.
Затем концерт закончился, и ему удалось задержать одну из сиделок на столько, что он успел, наконец, вымолвить свой вопрос:
– Кто из этих господ господин Лаукман?
– Простите, как?
– Лаукман. Цезарь Лаукман.
– Такого у нас нет. – Она сказала это с таким негодованием, как будто была хозяйкой мясной лавки, а от неё потребовали порцию чёрного кофе.
Неужто компьютер во всеведущем управлении Маркуса ошибся? Или просто его информация устарела? Может, этот Лаукман жил здесь до недавнего времени, а потом переехал? Хотя из таких домов престарелых как правило уже не уезжают, разве что на кладбище. Может, человек, которого он искал, уже не был жив? Тогда его розыски закончились, так толком и не начавшись.
– Ещё одну секунду! – ему пришлось догонять женщину в голубом халате; она бросилась помогать одному старому господину встать со стула. – Может, вы его вспомните. Он был раньше довольно известным писателем.
– Один писатель у нас есть. Но у него другая фамилия. Что это вы опять натвориили, господин Даниот? – Мужчине как-то удалось связать вместе шнурки своих ботинок, и, споткнувшись, он вцепился в сиделку так крепко, что они чуть не упали на пол вместе.
– Писатель? И как его зовут?
– Вы же видите, мне сейчас совсем не до этого.
– Да скажите мне только фамилию. Прошу вас.
– Лойхли его фамилия.
Лойхли! Человек, о котором упоминал тогда Дерендингер… Разумеется, такую фамилию человек с радостью поменяет на более благозвучный псевдоним[2].
– И кто из этих господ господин Лойхли?
– Никто, – сказала сиделка. Она уже опустилась на колени и пыталась отделить башмаки друг от друга.
– Он больше не живёт в доме престарелых?
–
– И здесь его больше нет?
– Есть, – сказала женщина. – Но он предпочитает избегать развлекательных программ. Чаще всего он сидит при этом внизу, в холле.
Всякий раз, когда старик хрипло выдыхал, на его губах выдувались маленькие пузырьки из слюны, изработанная машина, прокладки износились и уже не держали. Так-то оно лучше, что живёшь один, подумал Вайлеман; он и сам наверняка представлял собой неаппетитное зрелище, задрёмывая на диванчике после обеда. И, может быть, размышлял он, склоняясь над спящим, может, и другие люди – почему-то в этой связи ему представилась именно Элиза, – может, и его знакомые улавливают при этом тот же неприятный запах, не неряшливости, нет, это никак не связано с нечистоплотностью, а просто с возрастом, этот старческий дух, напоминавший ему о сыром картофельном подвале дома в Рюти. От самого себя этот запах не чувствуешь, а большинство людей слишком вежливы и не настолько дружны с тобой, чтобы что-то сказать, а просто незаметно прикрывают нос и стараются держаться от тебя подальше.
– Господин Лойхли?