– Вы что, шпион?
Когда он смотрел на собеседника – это происходило, вероятно, оттого, что один его глаз был закрыт, – Лойхли держал голову косо, как Вайлеман однажды видел в документальном фильме о хищных птицах.
– Я журналист.
– Журналисты – те же шпионы. Все люди шпионы. Мясники шпионы. Столяры шпионы. Строители шпионы. – При каждой профессии, какую Лойхли перечислял, он тыкал в пол своей тростью. – Учителя шпионы. Зубные врачи шпионы. И только шпионы не шпионы. Знаете, почему? Потому что они анонимны!
Старик снова принялся смеяться. На сей раз он выкопал свой носовой платок быстрее и заранее держал его у рта – вышитые инициалы, заметил Вайлеман, мир гибнет возвышенно, – однако напрасно: приступ кашля даже не начался, а смех расплескался на отдельные слоги. Лойхли снова тщательно сложил платок, убрал его и спросил:
– А что можно у меня вышпионить?
– Я хотел бы написать о вас статью.
– Ещё одну?
– То есть?
– Ведь вы уже писали к моему дню рождения… Кто-то мне даже в комнату приносил страницу. «Недооценённый мастер популярной культуры». Мило. Ничего особенного, но мило. Я ведь в этом разбираюсь. А вы знали, что раньше я писал книги?.. Разумеется, вы знали, глупо с моей стороны. Ведь вы же об этом и написали.
– То был не я! То был…
– Спокойно! – сказал Лойхли, строго, как учитель, укоряющий ученика за то, что тот хочет ответить, не подняв руку. – Вы думаете, что я не помню. Но я помню очень хорошо. Я помню всё. Только размышляешь медленнее, чем раньше. Подбираешь слова. В голове столько всего, что пока найдёшь нужное… По мне не видно, но мне девяносто лет. Вы ведь не думали, а?
Девяносто один, если Википедия не врёт.
Немного подольститься никогда не повредит, подумал Вайлеман, даже к этому одноглазому вампиру с прогрессирующей старческой деменцией. Тщеславие умирает последним и правит ещё тогда, когда надежда давно мертва.
– Уже девяносто? – спросил он поэтому с преувеличенным удивлением. – Я бы вам столько не дал.
– А я бы и не взял. – Лойхли опять захихикал и развернул весь свой ритуал: носовой платок ко рту, ждать, не начнётся ли кашель, платок снова сложить. – Из вас, кстати, плохой притворщик. Ведь тогда была, в конце концов, как раз юбилейная статья, которую вы написали.
– То был не я.
Лойхли пропустил это возражение мимо ушей.
– Я даже могу вспомнить вашу фамилию. Только не перебивайте меня. – Он поднял указательным пальцем своё парализованное веко и уставился на Вайлемана. Губы его беззвучно шевелились, как будто он мысленно зачитывал список имён из своей адресной книжки. Потом он отпустил своё веко, будто выключил прибор, в услугах которого больше не нуждался, и улыбнулся. Или лучше сказать: он оскалил свои безукоризненные зубы, победно, как вампир, обнаруживший ключ от шкафа с консервированной кровью: – Вас зовут Дерендингер.
– Нет, я…
– Вы представились по фамилии. Даже показали мне ваше журналистское удостоверение. Феликс Дерендингер. Если это был не псевдоним. Я написал все свои книги под псевдонимом.
– Я не Феликс Дерендингер.
– Но вы ведь журналист? Да? Тогда, значит, его коллега. Передайте ему привет от меня!
– Он уже неживой.
Лойхли не выказал никакой реакции. Может, человека, когда он поселяется в таком месте, уже больше не трогают сообщения о смерти; в
– С ним произошёл несчастный случай.
– Да-да, – сказал Лойхли. – Журналистика – опасная профессия. – И начал, вроде бы без повода, петь: – Отец мой был аптекарь, – исполняя к своим тирольским переливам ещё и артритный танец, – и сыр съедал с тарелкой, йололо дийололо дийо.
И только когда за спиной Вайлемана раздались жидкие аплодисменты, он понял, для кого предназначалась эта музыкальная вставка: ведомые жирным дирижёром, по лестнице спускались мальчики-хористы, у каждого в руке было по плитке шоколада, которую они получили, видимо, в качестве скудного гонорара, а в другой руке у большинства – его комми, коммуникатор. Старик пел и продолжал танцевать, пока дверь за хористами не закрылась, а текст, который он, должно быть, выучил ещё в детстве, с каждым куплетом становился всё неприличнее.
– Отец мой старый дурень, когда пердит, то… – не доведя до рифмы, Лойхли оборвал пение и снова повернулся к своему собеседнику так, будто этой интермедии вообще никогда не было. – Было очень мило, что вы меня навестили, господин Дерендингер.
– Меня зовут Вайлеман!
– Не знаете своего настоящего имени, – Лойхли укоризненно покачал своей вампирской головой. – Тогда самое время вам перебраться сюда, в