Воля народа [litres] полностью

Они явились вдвоём или втроём. Стеллаж с книгами тяжёлый, одному его не опрокинуть, тем более, когда уже потратил силы на то, чтобы убить человека.

Явившись, они, наверное, сказали, что ищут что-то почитать.

Нет, они даже не придумывали отговорки. В Брокенхаусе было нормальным, что кто-то входил и прохаживался, осматриваясь, не найдётся ли чего интересного, может, мельница для кофе, старинная кукла Барби, или как тут насчёт книг? Да, с книгой была бы хорошая идея. Заглянем-ка в подвал, что там есть. И потом…

Фишлин был мёртв, и убил его он, Вайлеман.

Он не подстерегал его с револьвером, как та фигура на обложке книги Всем боссам босс, но чтобы стать виноватым, не надо своими руками подсыпать человеку в кофе цианистый калий, достаточно того, что ты его добудешь. Что найдёшь в своём кармане визитную карточку, протянешь её женщине и скажешь: «Моя фамилия Фишлин». Достаточно того, что ты пойдёшь на это, согласившись со всеми возможными последствиями.

Нет, нет, нет, ни с чем он не соглашался, проклятье! Не мог же он знать…

Мог, Вайлеман, ты мог это знать. Даже должен был знать, если хочешь быть гениальным журналистом, человеком с безошибочным чутьём, шахматистом, просчитывающим игру на несколько ходов вперёд. Если не хочешь признаться, что больше ни к чему не пригоден, износившийся и отбракованный…

Нет! Это было не так! С какой стати он сам себя обвиняет в убийстве? Да, конечно, он совершил ошибку, в этом он не станет себя обманывать, ошибку может сделать всякий. Было идиотизмом с его стороны являться в дом престарелых без подготовленной заранее легенды. Только потому, что там был автомат с напитками, только потому, что его мучила жажда, только потому, что в этот день было так жарко, только…

Если бы солнце не светило так нещадно, Фишлин был бы жив.

Ошибка, окей. Но того, что произошло потом, он не мог ожидать. Такое нельзя было предвидеть. Вообще было нелогично, что они так вот напрямую…

Ведь им стоило всего лишь навести справки. Достаточно было одного звонка. На визитной карточке Фишлинга значился и номер телефона Брокенхауса. «Розыск книг», так была обозначена там его работа. По-английски. Это были предметы, которые он преподавал в гимназии, английский и история. Один звонок – и они бы знали, что он весь день провёл в своём подвале, роясь в книгах. Что он не мог одновременно быть в Вечерней заре. Что кто-то совсем другой выдал там себя за него. Что этот другой где-то есть, и его надо искать. Это было бы логично. Хватило бы одного-единственного звонка.

Но они не позвонили.

И теперь Фишлин мёртв.

Виноват в этом Вайлеман.

И всё это время за его самообвинениями – и это было самое худшее – за всем этим выставлением счетов самому себе таилось нечто совсем другое: скрытое чувство облегчения. Облегчения, да, тайная мысль, прокравшаяся как коварный злодей, как пальцы Труди прокрались в его ладонь. Эта смерть – нет, не просто смерть, это было не то слово, это убийство – имело для самого Вайлемана положительную сторону. Он от этого выигрывал. Он не хотел об этом думать и всё равно думал: если они считают, что Фишлин был тем человеком, который посетил сегодня Дом Вечерней зари, что вытянуть из Лойхли информацию пытался Фишлин, что человек, не желающий оставить в покое старую историю, был Фишлин, тогда…

Тогда они считают, что этим инсценированным несчастным случаем устранили опасность, тогда они больше не будут искать, и это означает, что сам он…

Вне линии огня. Перемирие. Отход войск.

Те страхи, которые он претерпел, его меры предосторожности, зарытая в лесу книга – всё это было, возможно, лишним. Они его вообще не брали на прицел, иначе бы они не попались вслепую на его обманный манёвр. Ясно, что после его первого посещения Вечерней зари у них уже было его описание – может, от сиделки, которую он тогда расспрашивал насчёт Лойхли, – но это описание было неточным, а старых мужчин – что песка в море. И когда потом мужчина соответствующего возраста снова появился в Вечерней заре и представился как доктор Вернер Фишлин…

Он чувствовал, как облегчительно для него это понимание, стыдился его и всё равно испытывал облегчение.

Хотя конечно же ему было жаль Фишлина. Приятный человек, услужливый, не имеющий никакого отношения ко всему этому, безобидный прохожий, угодивший в перестрелку между двумя бандами гангстеров. Был ли он уже мёртв, когда они обрушили на него стеллаж? И что это был за стеллаж? С какого рода книгами?

Вайлеман забивал себе голову второстепенными вопросами, пока не осознал, что делает это лишь для того, чтобы не задавать себе правильных вопросов. Потому что единственно правильный вопрос, в котором и заключалось всё дело, был не о его вине или невиновности в гибели Фишлина, а совсем о другом.

То был вопрос: как же ему теперь дальше?..