Моргенштерн передавал ему бумаги с подписями почти с остервенением. Его раздражала эта игра в молчанку, помноженная на его неуверенность. Чего он испугался? Горькой правды? Люциан мерил шагами коридор, иногда пытаясь подкараулить Молоха, однако тот, видимо, отныне решил пользоваться другими видами путешествий, преимущественно магическими. Демон заламывал пальцы и сверлил дверь взглядом. Её открывал и закрывал Слайз, молчаливо склонявший голову при виде Моргенштерна.
Люциан решился на отчаянный шаг. Зная, что при нарушении дисциплины в высших слоях разбирательство ложится на плечи главнокомандующего, демон решил испытать судьбу. Он забрал пальто, припорошенное снегом, которое Молох отдал в своё время в чистку, и вместе с ним тоже решил ненадолго исчезнуть. Набросив пальто главнокомандующего на свои плечи, он будто снарядился в тернистый путь, полный отчаянных размышлений и битого стекла.
Нельзя сказать, что Молох этого не заметил. Скорее, он предпочёл не замечать, чтобы дать себе немного времени на раздумье. Доселе незнакомое состояние действительно испугало его. Впервые в его жизни появилось что-то, чего он не мог контролировать, что выбивалось из его прагматичной картины бытия. Подобного, на его памяти, не случалось вплоть до падения, когда Молох прилично пропахал носом землю, униженный демиургом.
Он выбросил Моргенштерна из картины мира, постоянно ощущая его запах на своих пальцах. Кажется, столько крови уже было на них, столько раз он касался ими кожи, что аромат продолжал дразнить и манить. Для него не было ничего страшнее этого дурманящего забытья, заставляющего порой совершать необдуманные поступки и сгорать в ожидании чего-то, какого-то чуда. Молох напоминал себе, кто он есть, поначалу пытаясь забыться в потоке безликих, податливых мальчиков. Они с улыбкой подавали ему вино, а когда их связывали, молили отпустить.
Слайз угрюмо вытаскивал трупы из кабинета и отмывал от крови стены и пол. Он походил на владельца испанской арены, владевшего разъярённым быком, которого никто не был в силах усмирить. Мальчики Молоху очень быстро надоели, и он решил окунуться в тот омут, что всегда его принимал.
Война была его невестой. Шрамы были вместо обручальных колец. Молох выпустил зверя, желавшего разрушать без видимой причины для такой слепой и дикой ярости. Главнокомандующий из небольшого локального конфликта развернул настоящую бойню, потеряв контроль над разумом. Плотная бордовая пелена застелила ему глаза и заставила без разбора убивать и своих и чужих. Молох допустил большую оплошность, встав в ряды своих войск в подобном состоянии, поскольку бюрократическая сторона вопроса начала страдать. Если вторая сторона желала заключить мир, этого было сделать невозможно. Им оставалось лишь молча наблюдать, как лезвие гильотины неминуемо, с громким визгом летит прямо на них. Молох был ужасен тем, что становился тем самым языческим богом войны, которого в нём видели древние люди.
Быкоподобный зверь в два с половиной метра оставлял за собой лишь пепел, рваную плоть и ужас. Он хотел забыться так, как забываются вечным сном.
Слайз наблюдал за этим, снедаемый муками аналитического ума. Чутье подсказывало ему, что если всё продолжится в том же духе, большой беды точно не избежать. Он знал, на какие рычаги необходимо было давить, однако что-то его останавливало. Быть может, тот факт, что Молох никого к себе не подпускал на несколько метров. «Своим» рекомендовали не подходить к главнокомандующему. Остальные князья тьмы пожимали плечами, равнодушно продолжая пить охлаждённый виски. Им не было дела до жертв, поскольку это происходило не на их территории.
Лишь Вельзевул, обладатель роскошных золотых волос и надменного взгляда, сухо заметил, что это привычное дело и необходимо дать главнокомандующему остыть. Князь тьмы также припомнил, что подобные случаи имели место в прошлом. Правда, на его памяти был всего один: как раз таки тогда, когда Молох осознал, что больше не является божьим ангелом. В ту же минуту его дьявольская сущность высвободилась на свободу, демонстрируя уродство и мощь, идущие рука об руку.
Он не понимал слов, которые ему пытались втолковать. Тупое животное выражение застыло на его лице, и Молох потерял осмысленность во взгляде, всегда ему присущую. Он будто не слышал воплей солдат, даже его собственных солдат, и хруст позвонков сливался для него в одну жесточайшую какофонию, которой он с жадностью внимал. Он был богом крови. Насквозь пропахший ею, насквозь пропитанный ею. И кровь лилась, будто вино, от которого Молох безутешно пытался захмелеть.
Это впишут в историю как ещё одно явление Берсерка.
***
Сложно сказать, что чувствовал Люциан, потому что после услышанных вздохов и безучастных взглядов Слайза, разумеется, наигранных, демон не чувствовал ничего. Он решил, что долго не ощутит ещё потребности появиться в штабе, а потому, бережно придерживая пальто на плечах, удалился прочь, поближе к исторической родине.
