Мимо него проплывали красочные рыбки с диковинными хвостами. Он любовался ими с чувством той самой тоски, когда ты сделал всё, что мог, но в итоге идёшь ко дну. Русалки, посмеиваясь, проплывали мимо, ожидая, наверное, что вскоре он присоединится к ним. Люциан, если бы он до сих пор не сохранял в лёгких драгоценный запас воздуха, заметил бы им, что стоило быть не до такой степени гостеприимными. А потом снова смотрел, как отдаляется от него далёкая белесая поверхность, такая светлая, такая тёплая. Моргенштерн бы, возможно, выронил пару слёз сожаления от того, что ему пришлось бы в полуживом состоянии провести долгое время на дне глубокого озера, но их бы никто не увидел.
«Может быть, — думал он. — Это даже к лучшему. Это станет итогом всей этой наивной глупости».
Люциан знал, на что шёл, когда потакал Молоху, и теперь, по его мнению, пожинал плоды собственной наивности. Неужели он мог на секунду подумать, что это закончится хорошо? Погружаясь в ненависть к себе так же стремительно, как и в воду, Моргенштерн начал засыпать, надеясь слиться с тёмной и тихой природой. Водоросли окутывали его, увлекая в свой милый дом.
***
Главнокомандующий вынырнул, повалившись на берег.
Вместе с тем, кого он не без труда спас.
Всё его внимание было приковано к потерявшему сознание демону. Было видно, насколько камень подправил ему физиологию. Из правых ноги и руки выглядывали кости, одна из скул точно была раскрошена. Трещина на лбу кровоточила, а щека была ободрана до такой степени, что виднелись зубы.
Но Моргенштерн дышал, пусть и не шевеля челюстью, а лишь приоткрыв рот.
Молох всматривался в его лицо, тряс за плечи, но Люциан не отзывался. Главнокомандующий решил положить его так, чтобы с болезненной стороны демона омывало озеро. Эта мысль казалась ему единственно правильной и очевидной. Молох смотрел на демона, понимая, что всему произошедшему виной он сам. Если бы не дурацкое решение отступить, исход битвы был бы иным. Если бы Молох не поддался крохотному искушению, возможно, Люциану не пришлось бы всё это пережить. Да, ему нравились страдания Моргенштерна, но на его предсмертные судороги он смотрел совсем по-иному.
Тонкий мир был для Молоха местом таинственным, но он нутром чувствовал, что демонические способности тут очень сильно ослаблены. И тогда всё начинало зависеть от того, научишься ли ты вертеться и в этом пространстве тоже, чтобы выжить.
Молох осознавал, что ответы всегда были перед ним, просто он боялся себе в этом признаться. Когда он понял, что виной всему страх, то почувствовал к себе отвращение, причиной которого до этого не становилось ничего. Он ударил кулаком по земле, разбрызгивая грязь, и прижался лбом ко лбу Люциана, чтобы уж наверняка передать ему мысль о том, что умирать здесь нельзя. Молох даже не мог сказать, достигнет ли существо Люциана Инферно или останется здесь и растворится во всём этом эфире?
Бродячий ансамбль, состоящий из сатиров и нимф, не заставил себя ждать. Молох услышал звуки гитары, поначалу немного разозлившие его, но потом он понял, что песня не такая ужасная, и можно было бы никого не убивать, а прежде — дослушать.
Любовь моя, цвет зеленый.
Зеленого ветра всплески.
И вот уже два цыгана
стоят у перил железных.
Полынью, мятой и желчью
дохнуло с дальнего кряжа.
— Где же, земляк, она, — где же
горькая девушка наша?
Столько ночей дожидалась!
Столько ночей серебрило
темные косы, и тело,
и ледяные перила!
Молох взял Люциана за руку и переплёл с ним пальцы, всматриваясь в его лицо. Главнокомандующий и не замечал, что на самом деле демон довольно красив. Красив той красотой, которая обычно почему-то особенно хорошо подчёркивается смертью.
«Я будто играю твоей жизнью… Хочу — забираю. Хочу — отдаю», — с горькой усмешкой подумал Молох.
Это напомнило ему попытку суицида Люциана. Возможно, она была не такой безосновательной, как тогда думал Молох. Может быть, на это действительно были причины, одной из которых являлся он сам. И, может быть, действительно стоило тогда не мешать Люциану? Отпустить его? Было бы это лучше для него? Всё существо Молоха говорило, что нет, что даже смерть не имеет права ничего у него отнимать. С другой стороны, окружённый кровью и щепками, он понимал, что, наверное, Люциан мог прийти к тому, что больше не может так жить.
При мысли, что Люциан не откроет глаз под действием сил озера, Молох приложил его ладонь к своему лбу и погрузился в мрачные бессвязные мысли.
Кого нужно уничтожить, чтобы ты поднялся? Из чьей груди мне вырвать сердце?
Скажи кто-нибудь, что Молоху нужно вырвать сердце из собственной груди, он бы наградил этого умника хорошим тумаком.
Руки Люциана были мягкими, несмотря на то, что он обычно не носил перчаток. Ладони немного квадратные, с длинными соразмерными пальцами, но тонким запястьем. Молох рассматривал её, будто видел впервые в жизни. Он коснулся губами пальцев, не отрывая взгляда от лица, и от них пахло ореховыми ароматическими палочками и илом.
Я никуда не уйду, пока ты не поднимешься.
========== Оказия 19: И вот, на третий день ==========
