Своей родиной он считал небольшой двухэтажный домик в лесу возле озера. Это была обособленная дача его сестры, переселившейся в мегаполис в своё время. В этом домике когда-то рос Люциан вместе с частью семьи, а потому тёплых воспоминаний было более чем достаточно. Он приехал туда, чтобы иметь возможность смотреть на бумажные фонарики, которые запускают здешние нимфы в свой летний праздник. Озеро пересекал высокий позолоченный мост с витыми перилами и тонкими сваями, с которого было очень удобно наблюдать за волшебными огнями, отсвечивающими на рябой поверхности воды.
Люциан внимал тонкому и чарующему пению нимф, приглашавших его присоединиться к вакханалии, однако он со сдержанной улыбкой отказался. Гораздо более необходимым ему было всматриваться в едва заметные силуэты молочно-апельсиновых карпов, резвившихся в воде, и шелест листвы старых деревьев.
Сразу по приезде демон избавился от надоевшей ему до горечи во рту униформы и облачился в милый сердцу подпоясанный восточный халат. Люциан побрился, собрал волосы, будто желая быть кем угодно, кроме себя самого. Непривычнее всего ему было носить сандалии вместо сапог на босу ногу. Но Моргенштерн отмечал, что давно не чувствовал себя так легко и свободно. Люциан попросил сестру выписать из города какую-нибудь из кухарок, которых она взяла с собой, и вскоре перед ним предстал великолепный ужин из птичьего мяса и риса. Вновь привыкая к палочкам и не налегая на еду, он трапезничал, погружённый в собственные мысли и растерянно кивающий на какие-то вопросы кухарки об ужине.
Возле домика, на берегу, находилась небольшая беседка рядом с кострищем. Там плясали языки пламени. Сатиры сидели на ступенях, на брёвнах, притащенных из леса, и кто-то из них играл на гитаре, а кто-то — танцевал, прихлопывая в ладоши. Люциан вышел на звуки ритмичной музыки, забыв об ужине, и подтянул сползшее с плеч пальто, словно чувствуя на нём остатки тепла Молоха.
Под ритмичные хлопки ладоней сатиров, собравшихся в круг, посередине танцевала загорелая черноволосая нимфа, ловко семеня ногами и красиво владея руками. Хрипловатый сатир затянул бойкую, но грустную песню, почему-то запавшую Люциану в душу.
Любовь моя, цвет зеленый.
Смолистая тень густеет.
Серебряный иней звездный
дорогу рассвету стелет.
Смоковница чистит ветер
наждачной своей листвою.
Гора одичалой кошкой
встает, ощетиня хвою.
Но кто придет? И откуда?
Навеки все опустело —
и снится горькое море
ее зеленому телу.
И пока Люциан вглядывался в пустоту, терзаемый песней, на небе рассеивались тучи. На небесном троне восседала Луна. Огромная и призрачная, она была влекущей и таинственной. Моргенштерн смотрел на лунную дорожку на водной глади и будто надеялся, что она куда-нибудь приведёт его. Куда-нибудь, где не пахнет кровью. Генерал ещё никогда не чувствовал себя настолько одиноким. Отчасти он понимал Молоха, его страхи и опасения, но ему до сих пор оставалось неясным: неужели это казалось главнокомандующему разумным?
Моргенштерн, заслушиваясь песней, сел на ступенях дома, кутаясь в пальто, и прижался к деревянному столбу, вглядываясь в пламя костра. Люциан без стыда признавал себя романтиком и упивался этой атмосферой цыганской общины, ощущая себя частью таинственного мира. Но пощипывающая рана на губе, до сих пор до конца не заросшая, не давала о себе забыть.
Утром следующего дня Люциан проснулся с чувством, что ничего пережитого за несколько лет с Молохом не было: настолько контрастными были моменты его жизни. Сидя на постели и собирая волосы на затылке в мужскую причёску, он окидывал взглядом свою комнату. В неё вели раздвигающиеся бумажные двери, изображающие нимфу, притаившуюся под деревом и скрывающуюся от бога Пана. Люциан понимал их обоих. Пан, во что бы то ни было жаждущий любви одинокий уродец, и нимфа, пользующаяся спросом красавица, испугавшаяся, на её взгляд, похотливого монстра.
В комнате было светло, потому что на огромном окне с входом на балкон занавески были раздвинуты: Люциан даже не задумался вчера о том, что их бы надо зашторить. Шкаф, стоящий неподалёку, был очень старым, и внизу на нём красовались маленькие царапинки: Люциана окутали тёплые воспоминания о его детстве, когда коготки росли очень быстро, но няньки не успевали их стричь, и он портил всё подряд.
Моргенштерн также был обладателем небольшого стола со свечой, кипой бумаг и пером с чернильницей. Рядом со столом находился и книжный шкаф с пыльными фолиантами, к которым прилагались словари для расшифровки. Люциану вспомнились его школьные годы, отличившиеся только количеством ссор с однокурсниками и встречей с… тогда ещё генералом. Демон покачал головой и отметил, что нельзя бесконечно предаваться воспоминаниям и, как говорил Молох, жить настоящим. Люциан запахнул халат и направился во дворик за домом, огороженный деревянным забором. Там находились горячие источники, которые приспособили под купальни. Температура там, конечно, была нечеловеческая, но Люциан привык к таким парам.
