Послышался снисходительный хмык, после которого Моргенштерн оказался брошенным на кровать снова. Уткнувшийся лицом в постель, он почувствовал резкую боль — доминанту не понравилась такая свобода, и он поспешил напомнить ему о его месте. Закусывая простынь, Люциан с мычанием перенёс череду ударов, заставивших его впиться когтями в собственные ладони. И прохладное ощущение лубриканта между ягодиц нисколько его не обрадовало.
Демон встревожился, но почувствовал сухой поцелуй между лопаток. Ухмылялся ли его партнёр или нет — было неясно. Вскоре Люциан почувствовал нечто очень твёрдое и недостаточно толстое в себе. По продолговатости предмета демон определил, что это был кнут, которым его с такой заботой пороли. Его менее жёсткая и гибкая часть касалась внутренней стороны его бедра.
— Ты любишь такие игрушки, — с ехидством в голосе произнёс актив. — Я видел твои игрища чаще, чем ты думаешь.
— Извра-а… ще-е… нец… — выпалил Люциан, ненадолго перестав закусывать губу и застонав. Дискомфорт от проникновения прошёл довольно быстро; демон выпятил бёдра и прижался грудью к кровати. Когда доминант приблизился настолько, что Люциан почувствовал яичками его возбуждённый член, демон закусил уже простынь и что-то развязно пробубнил. Он изнемогал, временами подрагивая всем телом. Особенно сильно Люциан выгнулся в спине, когда доминант с тихим хлюпом извлёк рукоять кнута. И податливой гибкой частью вновь провёл по коже.
Но Моргенштерн чуть приблизился и зажал его член между бёдер, немного двинувшись. Послышался тихий хриплый вздох. Дальше так продолжаться не могло. Мужчина отложил кнут и оставил пять длинных глубоких царапин на бедре Люциана, стиснувшего зубы от боли.
И вновь пленительная прохлада. Моргенштерн незаметно улыбался этому моменту, потому что уж очень он походил на заботу. Трудноупотребимое слово для его избранника.
И когда Люциан почувствовал член в себе, то громко застонал, прижавшись к постели щекой и выпрямляясь в теле. Но твёрдая рука мужчины не дала ему этого сделать. Наоборот, он приподнял его, как это было в самом начале, и заставил лечь головой на своё плечо.
— Развяжи… меня… — прошептал Люциан сиплым голосом, то сжимая, то разжимая пальцы рук.
Достаточно было потянуть за одну определённую веревочку, чтобы освободить демона. И Моргенштерн, почувствовав свободу, тут же закинул руки назад, обхватывая шею партнёра. Широкие горячие ладони скользили по гибкому, изящному, рельефному телу, заставляя демона ускорять движения бёдер из-за нарастающего в теле томительного жара.
Моргенштерн сгорал, как бабочка, привлечённая пламенем. Никогда прежде он не мог подумать о том, чтобы всё обернулось именно так. Что однажды он сможет почувствовать Его так близко. Что можно будет погибать в его объятиях и возрождаться.
— М-Мо… — в исступлении шепчет демон, не в силах сфокусировать взгляда.
Главнокомандующий рычит в ответ, и его когти оставляют на Люциане ещё одну дорожку — уже вдоль туловища, идущую от груди до живота. Моргенштерн громко выдыхает от боли, жмурясь и поскуливая, пытается согнуться, но Молох крепко держит его той рукой, что осталась в перчатке, за шею, а другой поглаживает по члену. Боль, так резко сменившаяся удовольствием, превратилась в оргазм, и Люциан с трепетом произнёс его имя, будто сейчас он был жрецом, достигшим религиозного экстаза.
Моргенштерн имел возможность видеть лицо Молоха. Трогать его плечи и грудь, касаться шеи и лица. Главнокомандующий устроился между его ног и, упираясь руками в постель, в полной мере наслаждался своим генералом. Люциан вновь чувствовал себя тем самым одиноким мальчиком, которым заинтересовался такой далёкий и чуждый, но чем-то влекущий и опытный генерал. И это ощущение огромной значимости застилало разум. Моргенштерн с опасливостью человека, увидевшего божественное видение, касался кожи Молоха, всматривался в его лицо. Он впервые чувствовал настоящую близость, даже какую-то разновидность равенства.
Главнокомандующий обернулся к нему, как будто прежде всегда стоя спиной и оставляя за собой неуловимую тень. Испытывая заставляющий испытать временное забвение оргазм, Молох опустился на локти и прижался к щеке Люциана своей. Генерал закусил губу и принял рискованное решение: обнять его. Он с опаской обвил руками шею главнокомандующего и прижал к себе, не зная, чем можно было бы оправдать этот жест.
Молох почувствовал себя принятым. Почувствовал себя частью той мозаики, которая всё-таки существует, но настолько редка, что мало когда подходит такая угловатая деталь. Мужчина почувствовал спокойствие и даже, пожалуй, чувство родства. Он никогда не предполагал для себя такого развития событий. Молох всегда ждал ножа в спину, но тот почему-то, вопреки ожиданиям, запаздывал. Тот, от кого он ждал самой банальной реакции, лежал под ним и обнимал его, будто не было всего этого насилия, всех этих потоков крови, слёз и гноя, будто всегда было так.
