Новый гусиный мозг Квентина не был приспособлен для размышлений. Сейчас его разум охватывали только ключевые потребности, но следил он за ними очень внимательно. Гусиное тело было создано, в основном, для сидения или полѐта, и сейчас Квентин был в настроении полетать. Честно говоря, желание летать было самым сильным из тех, что он когда-либо испытывал в жизни. Без единой сознательной мысли и без единого усилия с их стороны, Квентин с сокурсниками сформировали классический треугольный гусиный косяк во главе с четверокурсницей по имени Джорджия. Джорджия была дочерью секретаря в автосалоне в Мичигане, и сюда она попала наперекор желаниям семьи — в отличие от Квентина, она полностью осознавала природу Брейкбиллс, и в качестве награды за честность родители попытались не дать ей поступить. Благодаря незаметному заклинанию Декана Фогга, родители Джорджии поверили, что она отправляется в профессиональный институт для проблемных подростков. Теперь Джорджия занималась малоизвестной отраслью Целительства, похожей на эндокринологию. Еѐ тѐмные вьющиеся волосы всегда были собраны сзади с помощью заколки из черепахового панциря. И сейчас она летела впереди стаи, указывала
путь, решительно размахивая своими новенькими крыльями.
Так получилось случайно, каждый из них мог бы повести стаю. Квентин смутно представлял, что хоть он и потерял львиную долю своих мыслительных способностей во время трансформации, но он также приобрѐл парочку новых чувств. Одно из них касалось воздуха: он чувствовал скорость, направление ветра и температуру воздуха так ясно, будто завитки дыма в аэродинамической трубе. Небо теперь казалось ему трѐхмерной картой вихревых потоков, дружелюбно понимающихся струй воздуха и густых, опасных, холодных воздушных воронок. Квентин мог чувствовать шипы отдалѐнных кучевых облаков, обменивающихся положительными и отрицательными электрическими зарядами. Умение ориентироваться у Квентина тоже улучшилось, ему казалось, что у
него появился точно настроенный компас, плавающий в масле, идеально работающий прямо в центре его мозга.
Он мог ощущать невидимые потоки и рельсы, которые исходили от него во время полѐта во все стороны. Они были в Земных полосах магнитной силы, Джорджия выбрала такой путь для перелѐта. Она вела их на юг. К рассвету они уже поднялись на милю выше и летели со скоростью шестьдесят миль в час, обгоняя машины на Гудзонской Парковке под ними.
Они пролетали над Нью-Йорком, расстилающимся под ними каменными застройками, трещащим от чужеродного тепла и электрических искр, и источающим токсичные пары. Они летели весь день, следуя за линией берега, мимо Трентона и Филадельфии, иногда через море, иногда через замѐрзшие поля, переживали перепады температуры, уворачивались от восходящих потоков воздуха, переходя незаметно от потока к потоку, когда один из них иссякал, выталкиваемый другим. Ощущения были потрясающие. Квентину ни за что не хотелось останавливаться. Парень не мог поверить, каким сильным он стал, сколько взмахов крыльев хранилось в его железной грудной клетке. Он не мог сдержаться. Он должен был поделиться своим восторгом с другими.
— Га! — прокричал он. — Га-га-га-га-га-га-га! Однокурсники были с ним согласны.
Квентин иногда спокойно перемещался то выше, то ниже гусиного косяка, как в волейбольной команде происходит смена игроков. Иногда они с грохотом опускались за землю, чтобы поесть и отдохнуть около водоѐмов, на центральной полосе автострады или даже на лужайке пригородного офисного парка с поломанным водопроводом (ландшафтные ошибки были настоящими находками для гусей). Не редко они делили бесценные кусочки недвижимого имущества с другими косяками, настоящими гусями, которые чувствовали подвох в переполошѐнных гусях и смотрели на них с вежливым изумлением.
Квентин не знал, как долго они летели. Иногда он замечал знакомые места и пытался рассчитать расстояние, которое они преодолели, если они летели с такой-то скоростью, а Чесапикский залив находится на столько-то к югу от Нью-Йорка, а там некоторое число дней прошло с тех пор как они… сколько точно? Пробелы никак не хотели заполняться. Цифры никак не вставали на нужные места. Гусиный мозг Квентина был не в состоянии
адекватно считать, его подобное не интересовало, так же, как и не интересовало, что все эти числа призваны доказать.
