Они уже ушли далеко на юг, погода стала заметно теплее, но скорость они не снижали. Они летели на юг от Флорида-Кис, сухих, грязных валунов, которые едва поднимали свои головы от беспрерывно наступающей бирюзы, затем через Карибские острова, мимо Кубы, всѐ дальше на Юг, куда ни один разумный гусь бы не сунулся. Они перелетели Панамский Канал, без сомнения удивив всех наблюдателей за птицами в здешних местах, которые умудрились заметить в небе один потерянный гусиный косяк и написать о нѐм своих дневниках.
Прошли дни, или недели, или даже года. Кто знал, кого это заботило? Квентин никогда не ощущал такого спокойствия и удовлетворения. Он забыл о своѐм человеческом прошлом, о Брейкбиллс и Бруклине, о Джеймсе, Джулии, о Пенни и Декане Фогге. Зачем зацикливаться на них? У него больше не было имени. У него больше не было личности, да он и не хотел. К чему вообще были все человеческие мелочи? Он был животным. Его задача — перерабатывать жучков и растения в жир и мускулы, в перья, в полѐт и преодолѐнные мили. Он подчинялся только своей стае, потокам ветра и законам Дарвина. И подчинялся тем силам, которые посылали его лететь невидимыми магнитными путями, всегда на юг, к суровому каменистому побережью Перу, к приюту в вершинах Анд и необъятной синеве Тихого океана. Он никогда не был счастливее.
Хотя сейчас лететь становилось всѐ тяжелее. Они останавливались все реже и в более экзотичных местах, расстояния между остановками были более большие и выбранные для них заранее. Но, преодолев полторы мили, одним глазом следя за скалистыми Андами и чувствуя пустоту желудка и боль в грудных мышцах, он увидел, как что-то мелькнуло в лесу, в ста милях внизу под ним. Квентин был почти уверен, что они пролетали мимо только затонувшего футбольного поля или заброшенного бассейна где-то в разрушенной деревне коммунистического Сияющего пути Перу, где проливные дожди размыли почти до основания затяжные химические испарения хлора.
После долгого тропического перерыва опять становилось холодно. Из Перу они летели в Чили и высушенные ветрами Патагонские пампасы. Теперь их стая была тощей, жировые запасы
гусей истощились, но никто не сворачивал назад и ни секунды не колебался, когда они пролетали самоубийственно близко от самого мыса Горн, по синему хаосу пролива Дрейка. Их невидимый путь не потерпит отклонений.
Больше не было весѐлого кряканья в стае. Квентин бросил взгляд на другую сторону клина и увидел чѐрную пуговку глаза Джэнет, горящий яростной решимостью. Они провели ночь на чудесной барже, идущей по глубоким водам и нагруженной товарами, листьями водяного кресса, люцерной и клевером. Когда из-за горизонта показался мрачный серый берег Антарктики, они приветствовали его не с облегчением, а с коллективным смирением. Они не испытывали уважения. Гуси не принадлежали этой земле, потому что не рождались там, или никогда не возвращались туда. Он видел магнитные пути, появляющиеся в воздухе, рассекающие пространство с другой стороны, как линии долготы, собирающиеся по полюсам глобуса. Клин Брейкбиллс летел на большой высоте, серые волны под ними отчѐтливо виднелись сквозь две мили сухого, солѐного воздуха.
Вместо пляжа виднелась гора валунов, на которых медленно толпились странные, глупые пингвины, а затем — пустой белый снег заледеневшего черепа Земли. Квентин устал. Холод терзал его маленькое тело через тонкую курточку перьев. Он не представлял, что держит их в воздухе. Если один из них упадѐт, Квентин точно знал, они все бросят, сложат крылья и упадут в фарфоровую белизну снега, который с радостью поглотит их.
А они всѐ следовали за путѐм, будто их вела волшебная лоза. Путь изогнулся вниз и они с благодарностью спикировали вслед за ним, принимая потерю высоты взамен на огромную скорость и с радостью ощущая облегчение в горящих крыльях. Теперь Квентин видел, что здесь, в снегу, стоял каменный дом, выделяясь на безликой равнине. Это было человеческое жилище, и обычно Квентин бы мспугался его, обделался бы над ним и улетел, забыв.
Но нет, вопросов не было, их путь оканчивался именно здесь. Он обрывался она одной из заснеженных каменных крыш дома. Они были достаточно близко, чтобы Квентин увидел человека, который стоял там, ждал их, держа длинный посох в руке. Желание улететь было сильным, но изнеможение и, что сильнее, логика, которая вела их по магнитному пути, были сильнее.
В самую последнюю секунду он подобрал крылья, и они поймали ветер, будто парус, на последних остатках кинетической энергии, прервали падение. Он шлепнулся на заснеженную крышу и лежал, пытаясь отдышаться. Его взгляд стал пустым. Человек не шевелился. Ну и чѐрт с ним. Пускай делает, что хочет, хоть общиплет, выпотрошит и зажарит, Квентину было все равно, пока он мог наслаждаться блаженными минутами покоя своих до боли уставших крыльев.
Человек изогнул свой бесклювый, мясистый рот, произнося странные слова, а затем стукнул основанием посоха по крыше. Пятнадцать бледных, голых подростков лежали в снегу под белым полярным солнцем.
