Квентин очнулся в пустой белой комнате. Он не мог предположить, сколько из ближайших двадцати четырѐх часов он спал. Его грудь и руки были все в синяках и болели. Он взглянул на свои грубые, розовые, человеческие руки, с короткими пальцами без перьев. Он поднѐс их к лицу и прикоснулся. Вздохнув, Квентин смирился с тем, что он снова человек.
Он был в маленькой спальне, где всѐ было белым — белое постельное белье, выбеленные стены, его белая пижама из грубой ткани, белая кровать и тапочки, ожидающие его на холодном каменном полу. Судя по виду, открывающемуся из маленького квадратного окна, Квентин понимал, что он на втором этаже. Перед его взглядом открывалась картина белого неба, со снежинками, тянущегося к горизонту абстрактной линией в неизмеримой дали. О, Боже. Во что он ввязался?
В пижаме и тонком халате, который висел на крючке на двери, Квентин вышел в коридор. Он спустился в тихий, просторный зал с бревенчатым потолком. Он был таким же, как и обеденный зал в Брейкбиллс, но атмосфера была как на лыжной базе в Альпах. Большую часть зала занимал длинный стол со скамейками.
Квентин сел. На другом конце стола в одиночестве сидел мужчина, держа в руках чашку кофе и мрачно глядя на остатки щедрого завтрака. Он был высоким, но сутулым, с волосами песочного цвета, слабовыраженным подбородком и небольшим животиком. Его халат был белее и более пушистым, чем у Квентина. Глаза мужчины были неяркими, водянисто зелѐными.
— Я позволил тебе поспать, все остальные давно проснулись.
— Спасибо, — Квентин подвинулся так, чтобы сидеть прямо напротив мужчины. Он начал искать среди оставшейся посуды и тарелок чистую вилку.
— Ты находишься в Южном Брейкбиллсе, — мужчина говорил ровным тоном, с лѐгким русским акцентом, не глядя при этом на Квентина. — Мы в пяти милях от Южного Полюса. Ты пролетел через море Беллинсгаузена на пути сюда из Чили, через регион под названием Земля Элсуэрта. Еѐ называют частью Земли Мэри Бэрд в Антарктике. Адмирал Бэрд назвал еѐ в честь своей жены.
Он самозабвенно растрепал свои взъерошенные волосы.
— Где все остальные? — спросил Квентин. Казалось, не было никакого смысла вести себя формально, так как на обоих были надеты халаты. И холодные оладьи были чудесными. Он не осознавал, насколько был голоден.
— Я дал им одно утро. — Он махнул рукой. — Занятия начинаются в полдень.
Квентин кивнул с набитым ртом.
—Какие именно занятия? — еле-еле произнѐс он.
— Какие именно занятия, — повторил мужчина. — Здесь, в Южном Брейкбиллсе, вы начнѐте своѐ обучение магии. Или, я полагаю, вы думали, что это оно и было, когда вы занимались с профессором Фоггом?
Вопросы, как этот, всегда сбивали Квентина с толку, поэтому он прибегнул к честности.
— Да, я так и думал.
— Вы здесь, чтобы усвоить основные механизмы магии. Вы думаете, — с его акцентом это прозвучало как «дуумаите» — что вы изучали магию. "Мааагию". Вы уже проделали упражнения из учебника Поппер и запомнили ваши склонения, спряжения, и модификации. Назовите пять Третичных Обстоятельств.
Это выскочило автоматически:
— Высота, возраст, положение звѐзд, фаза Луны, ближайший водоѐм.
— Очень хорошо, — саркастически сказал он. — Великолепно. Ты гений.
Приложив особое усилие, Квентин решил не обижаться на это. Он по-прежнему наслаждался ковром… и оладьями, после того как побывал гусѐм.
— Спасибо.
— Вы изучали магию так же, как попугай изучает Шекспира. Вы отвечаете так, будто произносите клятву верности. Но вы не понимаете этого.
— Не понимаю?
— Для того чтобы стать волшебником, вы должны сделать нечто совершенно другое, — сказал мужчина. Очевидно, это было его стандартом. — Вы не можете изучать магию. Вы не можете выучить еѐ. Вы должны впитывать еѐ. Продумывать еѐ. Вы должны слиться с ней. А она — с вами.
— Когда волшебник колдует, он не перебирает в уме все Главные, Второстепенные, Третичные и Четвертичные Обстоятельства. Он не копается у себя в душе, чтобы определить фазу луны, или ближайший водоѐм, или последний раз, когда он вытер задницу. Когда он хочет наложить заклинание, он просто делает это. Когда он хочет летать, он просто летает. Когда он хочет, чтобы была помыта посуда, она просто помыта.
Мужчина что-то пробормотал, постучал по столу, и тарелки стали шумно собираться в стопки, как будто они были намагничены.
