Он надвигается угрожающе; наверное, когда на тебя кричит, рыча, Смерть, не до шуток, но в голове приятно пусто, кости ломит, слабость по затылку растекается. Влад бормочет что-то рассеянно, уверяет, что с ним все хорошо, что он и так справится, ерунда, просто подустал немного на работе, потому и глаза такие мокро-красные, воспаленные, и взгляд потому сонный. Горло болит, болтать больно. А потом он чихает оглушительно, раз, другой, начисто стирая смысл своих предыдущих слов.
— Живо в постель, будешь лечиться.
— Такое ощущение, что ты мне что-то неприличное предлагаешь, — бормочет Влад устало. В него кидают одеялом.
Наскоро собравшись, Ян убегает в аптеку и возвращается с ворохом таблеток и микстур; Владу страшно думать, сколько осталось от той несчастной премии, ради которой он в снег в одной рубашке ломанулся: ловить, задерживать… Спорить не хочется, ему даже приятна в какой-то мере вся эта неловкая забота. Он покорно пьет что-то, пока в глазах пьяно двоится, почти не ворчит, потому что слушать хрип свой самому жутковато. Молчит, позволяя накидывать на себя плед, и валится на диван. Сон обнимает мягкими лапами.
Вместе с ночью приходит лихорадка; ему то жарко, то холодно, тело выламывает судорогой, как в старых фильмах про экзорцистов, а кричать больно. Только кашель, лающий, долгий. Время разбегается, ускользает. Он лишь чувствует рядом Яна, тоже не спящего, усталого до жути, помертвевшего от страха. Болезнь, казалось бы, ерундовая, совсем не под стать грозному боевому магу, и Влад с силой цепляется за сознание. Он откуда-то знает, что засыпать нельзя ни в коем случае.
К утру отступает немного, откуда-то чувствуется, что навсегда. Он выдержал, упрямством пересилил простуду; все же проваливаясь в сон, Влад чувствует только, что шерстяной плед кожу колет. Утром болит горло, в носу хлюпает — это начинается противный долгий отходняк.
— Что ты делаешь? — сонно щурится Влад, просыпаясь. Чувствует, как лба недолго касаются губами. Жмурится довольно, по-кошачьи. — Промахнулся, что ли, инквизиторство?
— Температуру проверяю, — важно говорит Ян. — Насморк вылечи, потом поговорим.
— Брезгуете-с, господин инквизитор, — скорбно кривится он.
Ян, хотя и бледный, как мертвяк, проблеском улыбается, шутит что-то в ответ. Знает: если Влад огрызается, значит, живой, в порядке все.
— Я больничный взял, можешь дальше валяться.
— И ничего не делать? Совсем? — притворно ужасается Влад, принимая от него градусник — понадежнее оно как-то будет, — а потом и хрустящую фольгой пачку каких-то таблеток. — Лучше бы я помер.
Ян подсовывает ему кружку молока с медом; от жуткой сладости почти дурно, но он пьет, решив, что легче не спорить. У Яна взгляд такой, будто иначе он молоко это будет в глотку ему заливать, как металл расплавленный: инквизитор, что с него взять… И Влад пьет маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу, как от меда горло першит. Болеть, впрочем, почти перестает.
— Мне мама всегда готовила, — неуверенно подсказывает Ян.
— Как ты кухню-то не сжег, готовил он, — ревниво говорит Влад. Греет руки о кружку, сидит, запутавшись в пледе-одеяле, немного взлохмаченный, немного небритый. Живой и потому больной — как иронично, он уже и забыл, каково это. И ему тепло до боли.
— Ты так спрашивал, живой ли ты, — ломко улыбается Ян. — Тогда, в горячке.
Он теперь помнит, как вцепился Яну в руку, будто утопающий — в кошмаре, косится на его запястье как бы ненароком: а вдруг синяки остались?.. Их, впрочем, лечить можно запросто, за пять секунд: проще разогнать кровь да подлатать сосуды, чем убрать банальный насморк.
— Холодно очень, наверное, было, — говорит Влад; за почти детский страх неловко. — Когда мертвый, холодно. Я бы… не хотел вдруг снова духом стать.
Они молчат, Влад грызет таблетки. Платок куда-то задевался, да и был ли он или привиделся в бреду, как смерть собственная, — черт разберет. Пьет до дна молоко это, подсказывает, усмехаясь:
— А еще можно вино вскипятить. Шарахнет мама не горюй, зато сразу здоров и бодр.
— У нас нет вина, — строго заявляет Ян. — Водки тоже нет, только заикнись про растирания. Вообще ничего нет. Только молоко.
— Там про растирания интересно было… Звучит приятно, по крайней мере.
— Больных, говорят, нельзя бить, — с сожалением вздыхает Ян.
Только коротко щелкает по рогам; Влад картинно хватается за сердце, изображая смертельно раненого, почему в грудь — не понятно, но там колет еще кашель. Ян почти верит на секунду; это было бы идеальное представление, если бы Влада в конце расчихаться не угораздило.
В этот раз подзатыльник вполне ощутимый. От смеха сводит больное горло, но он хохочет все равно.
— Спасибо, — говорит, когда Ян берет кружку и идет на кухню, когда он точно в дверном проеме стоит. В ярких утренних лучах, пробившихся сквозь шторы, Ян болезненно-бледный, не спал всю ночь, кажется. — Со мной еще никто так не возился. Вообще никто.
— Не оставлять же тебя умирать, Войцек, еще пригодишься, — устало язвит Ян.
========== о человеческих праздниках и кактусах ==========
