Иногда она задумывалась, почему еще слышит, видит и чувствует, почему различает запахи солнечной летней земляники, что приносит в плетеной корзине Улир, почему сладость растекается на языке, почему сердце колотится, когда она летит на поющих, надрывающихся крыльях, вцепясь в крепкие плечи Улира. Задумывалась, останавливалась и глядела на Исток, щурилась, точно пыталась разгадать все его загадки. Ей казалось, Хранитель ей когда-то благоволил, потому и позволил тут остаться, ускользнуть от гильотинного лезвия судьбы. Она не знала ответа и боялась спрашивать.
Думала, нарушит хрупкую, странную магию, и все исчезнет в дымке. И вечное, выдуманное ими лето, и тихий домик, и Улир. Габриэль вовсе не нужны были такие разгадки.
***
Однажды Улир выстругал ей свирель, старательно обтесывая дерево, чтобы она не занозила тонкие губы. Она не просила его об этом — сам как-то догадался. Мысли были как крылья, общие, растекшиеся в густом теплом воздухе. Им хватало пары жестов, чтоб друг друга понять, и вот она уже играла, к губам прижимая теплую свирель, чувствуя, как ноет горло, как перебегающие по отверстиям пальцы неловки, а протез запястья, которым она удерживала инструмент, грубо и жестко держит, почти ломая. У нее было достаточно времени, чтобы привыкать и учиться.
Габриэль играла увлеченно. Ласковая мягкая мелодия струилась живо, разбивая мертвую тишину. На коленях у нее лежала голова Улира; он щурился, как большой кот, снежный барс, вслушиваясь в пение свирели. Слушал ее каждый клочок этого удивительного мира, каждая травинка, пригибаемая книзу невидимым, воображенным ветром, внимали горные хребты над их головами, зазубренные и темные. Не отрываясь от игры, Габриэль могла видеть, как в озеро соскальзывают тонкие фигуры. Словно невольные крысы, повинуясь ее незатейливой песенке, уходили с макушкой под воду, чтобы никогда не вернуться, и она не прекращала игры, охваченная опасным удовольствием.
— От таких песен и камни пойдут в пляс, — тихо улыбнулся Улир, когда она ненадолго умолкла, хватая ртом воздух, жадно упиваясь им. — Ты порезалась.
Она утерлась небрежно, тыльной стороной ладони, лишь мельком глядя на ало-рубиновые разводы. Отвечать ничего не хотелось — Габриэль выдохнула все с музыкой. Вечер был прян и долог. Они лениво следили за бесконечным небом и отблесками на нем.
— Одинаковый мир, — вздохнула Габриэль. — Здесь ничего не меняется… А у нас, может, весна началась в мире людей.
Она всегда помнила, что могла бы оказаться во мраке, и не было бы ни света, ни озера, ни Улира у нее на коленях — настоящего, как будто живого. В задумчивости Габриэль перебирала ему стриженные ей самой волосы, неровные пряди, забавно дергающиеся острые уши. Улир косил глазом, но ничего не говорил.
— Нет, не одинаковый, — шепотом выдохнул. — Ты его раскрасила, разве не слышишь? Здесь почти никогда не поют птицы, а теперь мне на мгновение показалось, что я их слышу. И небо — гляди. Цвета другие. Каждый день что-то меняется, Габриэль, приходят и уходят эти бесконечные люди и эльфы, солнце светит не так, как вчера. Завтра мы придумаем что-нибудь еще, и все будет иначе.
— Опять пойдем прыгать с обрыва? — рассмеялась она.
Запуталась пальцами в волосах, чуть почесывая, точно зверя. Больше всего она боялась скуки, которая накроет, когда они исчерпают все безумные выдумки.
— Пряди длиннее стали, — проговорила Габриэль. — И табак твой растет, и… когда мы прыгаем, я слышу, как у тебя сердце стучит громко-громко — или это у меня… Значит, мы живы, Улир?
— Живы, Габриэль, — устало откликнулся он. — Сыграй еще.
***
Габриэль видела благословенный Эдем собственными глазами, наблюдала, как человек делает первые неловкие шаги по его кустистым зарослям, но почти готова признать этот уголок в горах землей обетованной. Один ее Рай сгорел, чтобы она узнала новый, — эта мысль, засевшая в голове, была странно логична. Их личный Авалон — и яблоками пахнет так неуловимо…
— Может, я хотел, чтобы ты была, — проговорил Улир. — А ты хотела, чтобы был я.
— Но мы ведь не знали друг друга, — удивленно напомнила Габриэль. Почесала выгоревшую на солнце бровь — почти до белизны.
— Это ты так думаешь.
Она сидела на крыльце, неловко делая самокрутку, пока он, засучив рукава рубахи, деловито возился в разбитом рядом огородике. Габриэль отвыкла от недешевых сигарет и сверкающей золотом зажигалки с выгравированным крестом, которую она с греховным удовольствием совала под носы демонам. Нет, обновленный Эдем вынуждал жить дикарями, лишенными цивилизации…
Улир, любовно глядя, обходил свои заросли табака, поглаживал растения по чуть бархатистым листьям, точно по кроличьим ушам. Габриэль размышляла спокойно: однажды они захотят рассаду цветов, похожих на те, что на поле под обрывом. Кусты дикой колючей малины, усаженные в ряд. И кроликов, пожалуй, тоже. Кто знает, на что еще способен Исток.
