У Улира черная земля была под ногтями, в руках — миска с водой. Она наблюдала за ним с тихой улыбкой, постигая сложную науку создания самокруток. Думала: вот какой он, настоящий Рай. Не то подобие, что построил Михаил, золотое, жужжащее, словно улей, погрязшее в грехах, которые они клялись вычищать. Рай — это спокойствие. Солнце, скользящее по воде, стекающее за горизонт. Звенящая тишина. И Улир, воркующий что-то над саженцами: Габриэль как-то обмолвилась неуверенно, что растения все понимают, точно как дети, а он и рад стараться.
***
Перья начали выпадать, как и всегда, в одно время. Габриэль ничуть не удивилась, небрежно стряхивая их, налипшие на щеку во сне: она разворачивала четыре крыла на ночь, укрывая их обоих, спящих бок о бок, как будто бы тяжелым пуховым одеялом. Она-то небрежно фыркнула, а Улир испуганно замер, глядя на нее широко распахнутыми глазами, растерянный и почти, наверное, поверивший, что она загибается, точно сильная хищная птица в неволе.
— Линька, — смущенно и немного стыдно пробурчала Габриэль, пряча глаза. — Летать пока нельзя. Только не прыгай без меня…
Он расчесывал ее крылья, выбирая лишние, отжившие и выпавшие перья, бережно вынимал. Черные гладкие перья устилали дощатый пол, а Габриэль жмурилась и не хотела на них смотреть: еще помнила их белоснежными и чистыми, нетронутыми темнотой Ада. Но открывала глаза, увлеченная очередной историей, которую рассказывал Улир: у него их было тысяча и одна, и это лишь сегодня. Без малейшего омерзения он копался в ее крыльях, зарываясь пальцами в мягкий пух и улыбаясь, точно радостный ребенок.
Поддавшись порыву, Габриэль заткнула одно перо ему за ухо, неровно, неловко — оно вот-вот должно было выпасть. Среди лохматых темных патл Улира перо смотрелось как будто к месту, точно должно было там расти.
Ей было так легко и тепло, что Габриэль рассмеялась в голос. Вздрогнула, отвыкшая от своего смеха. Представила его, крылатого и счастливого, и сердце пропустило удар.
— Будешь как индеец! — по-детски, забываясь, воскликнула Габриэль. — Вождь краснокожих! Смотри, как обгорел снова…
— Кто? — изумленно нахмурился Улир.
И оставшийся день они лежали в траве, глядя высоко в облака, и Габриэль рассказывала и рассказывала, захлебываясь словами, не способная остановиться, а Улир слушал ее внимательно и молчаливо и пера из-за острого уха не вынимал. Про трубку мира ему особенно понравилось.
***
Когда ничего уже не оставалось, они разговаривали — просто сидели бок о бок часами, глядя вперед, на горные пики или поблескивающее озеро. Библейские притчи и истории, что травили в караулках гвардейцы, мешались с рассказами о Кареоне. Они знали миры друг друга так хорошо, как будто жили в них много лет. В них обоих было слишком много воспоминаний о горе и крови, о воющих на пепелищах и солдатах с пустыми глазами. Ни на единый миг они не забывали прошлого, хотя пытались, искренне желали забыть. Где-то их помнили героями, и чужая память не давала покоя.
В мире людей была весна, а Гвардия маршировала по Аду; Кареон трясся от новой силы, уничтожавшей все на своем пути. Люди и нелюди одинаково сражались за свои идеалы и умирали из-за чего-то. Миры жили где-то там — без них. Они могли бы рискнуть и вернуться, утопнуть вместе с многими другими в озере, захлебнуться новым отчаянием и полной потерь жизнью. Их второй шанс был иным.
Впервые за все время они чувствовали блаженное спокойствие. А большего им было и не нужно — разве что, стремительный полет с обрыва вместе.
========== со стороны ==========
Комментарий к со стороны
По заявке с аска: как Гвардия узнает об отношениях инквизиторов. От себя добавлю, что они совершенно не умеют скрываться и безбожно палятся, поэтому все было довольно просто.
Таймлайн - тот самый отрезок времени между первой и второй частями “Tempestas adversa”
Ишим
Когда начинается война, она не до конца в нее верит, отказывается просыпаться из сладкого сна. Часть ее навечно привыкает к спокойствию за те несколько лет, что они выкупили у ангелов ценой золотой крови и великого пожара; Ишим знает, что весь гудящий Ад сейчас чувствует то же, что и она, словно родной мир сжался и воплотился в ее маленькой душе. Она не хочет снова возвращаться в то ощущение ужаса, когда и на небо-то страшно голову поднять, но идет за Гвардией.
Потому Ишим старается цепляться за житейские мелочи, помогает гвардейцам, потому что мало каким советом способна поддержать Кару и Вельзевула: она ничего не смыслит в военном деле. Зато утешить Ишим способна всегда, она привычно улыбается и говорит что-то ободряющее, пока они бегут на Девятый и сражаются за холодный враждебный круг. Наверное, по-настоящему им никто и не сопротивляется… Понемногу устанавливается их повседневность, в которой Гвардия вынуждена ужом вертеться, закрывая границы круга и попутно выбивая с него все войска Люцифера. Здесь уважают грубую силу, потому проблем с бандами не выходит, а куда сложнее — выжить в суровом холоде.
