Отупевший от боли, рефлекторно передвигающийся, втаскиваю байдарку на высоченный берег, разбираю и упаковываю ее уже в полубессознательном состоянии, сгружаю вещи и глухарей в свой огромный рюкзак и, вглядываясь слезящимися глазами в мерцающий в полутора километрах от меня огонек, наваливаюсь грудью на титановую тележку и начинаю свой бесконечный путь к поселку. Припадая грудью на перекладину через каждый десяток метров, рычу, поливая все и вся, отталкиваюсь, чтобы через несколько шагов вновь рухнуть на поклажу всем телом.
Мое появление посреди ночи у знакомой избы осталось бы незамеченным, ежели бы не валяющееся у калитки вдребезги пьянющее тело хозяина, получившего по голове колесом от тележки и оттого пришедшего в полусознание. Проявив недюжинную сноровку крепко пьющего человека, заплетаясь всеми конечностями и раскачиваясь из стороны в сторону, он совершает своего рода подвиг — заволакивает весь мой скарб под навес и даже ухитряется затопить в избе печку. Адская ночь с настойчивыми предложениями выпить за мое здоровье плавно перетекла в утреннюю погрузку на водометный катер, которую осуществили четверо обалдевших от недельного запоя аборигенов, воодушевленных нежданно перепавшей им на халяву фирменной фляжкой со спиртом.
Четыре часа плаванья по судоходной Тавде до райцентра Таборы, друзья, самолет, машина, дом — и вот я в окружении ликующей по части моего возвращения семьи. Но любимую жену не обманешь, моя мертвенная бледность и скособоченность, жалкая улыбка и неверная походка завершаются кабинетом главврача, академика, моего ангела-хранителя на протяжении нескольких десятилетий Павла Елфимова, а затем — палатой неотложной хирургии. Утренний обход, мгновенно проведенные обследования, УЗИ, рентген и фиброгастроскопия обнаруживают глубокую кровоточащую язву двенадцатиперстной кишки.
Завотделением, хирург от бога и по наследству, преемник своего знаменитого отца Александр Прудков, внимательно ознакомившись с положением дел, проводит со мной душевную беседу, суть которой сводится к тому, что нечего было тридцать лет болтаться с этой язвой, через три дня он включает меня в жесткий операционный график и, гарантируя органосохраняющую операцию, используя разработанный им же метод малоинвазивной хирургии, навсегда освобождает меня от этого безобразия. Кошмар ожидания операции, дикая волнообразная боль, переворачивающая все нутро, не реагирующая на болеутоляющие уколы, недоуменные взгляды персонала — а уж не «косит» ли этот парень? — заканчиваются в белой предоперационной уколом и уходом в никуда.
О дальнейшем знаю только со слов жены, которая, честно прождав положенные пару часов, причитающихся на такого рода операцию, узнает, позвонив по телефону, что операция продолжается, и, по прошествии пяти часов, все мои родные занимают исходные на той границе, где начинается стерильное помещение операционной. Явившееся им через шесть с небольшим часов видение бестелесной оболочки Александра Иосифовича, сообщившее им, что «жить будет», и исчезнувшее в своем кабинете, превратило мое семейство в скульптурную группу, аналогичную концовке великого «Ревизора». Язва с пенетрацией в поджелудочную железу, исподволь растворившая уже какую-то ее часть, была полной неожиданностью для оперирующего. Небольшой разрез и скудное операционное поле, обещание проведения органосохраняющей операции и ювелирная техника хирурга вступили в отчаянное соревнование, ценой которого была моя жизнь. Золотые руки Прудкова, его мастерство и хладнокровие, выдержка и великолепная физическая форма сделали свое дело — я очнулся в реанимационной палате, к радости уткнувшейся в какую-то книжку белоснежной тети.
Абсолютное отсутствие боли, ощущение некоего парения над кроватью, белый потолок и солнечный свет привели в изумление мой организм, и через пару часов я уже находился в отдельной палате под присмотром моей жены, не отходившей от меня затем в течение двух недель. Отбросив в сторону все постоперационные хохмы, бесчисленные переливания крови и плазмы, одеревеневший от бесчисленных уколов зад и загубленные вены на руках, в конце концов я оказался пойманным самим заведующим за проведением утренней физзарядки с внутривенным катетером в подключичке и двумя полными литровыми молочными бутылками в руках. «К черту! Домой!» — таков был немедленный вердикт эскулапа к величайшей моей радости.
