В юности среди девчонок ходили длинные списки Очень Важных Ритуалов на все случаи жизни. Как заговаривать камни, чтобы не мешали на пути; что подложить под рукав, чтобы долететь хорошо; как смотреть на парня, чтобы он заинтересовался. Очень много значения отводилось шепоткам, а еще — переглядкам. Смотреть на парней мы учились все вместе. Происходило это так: самая опытная усаживала нас рядком перед собой, и вещала:
«Поднимите глаза, опустите глаза… А теперь быстро поднимите и быстро опустите! Еще раз!»
До сих пор помню, как порхали ее руки, дирижируя нашими глазами.
Я была одной из самых верных последовательниц ритуалов, знала все на зубок. Зашептывала веточки, птиц, чтобы донести желание до ока Порядка, клала под ботинок монетку для доброй дороги, никогда не смотрела в глаза мертвым и не показывалась перед мужчиной с распущенными волосами, потому что их должен видеть только выбранный. Последний ритуал был уже фадийский — мамин.
Мы делали одни и те же движения, заучивали одни и те же правила, знали одно общее на всех, а жизнь все равно складывалась по-разному. Оглядываясь назад, я думаю, что результат дела зависит по большей части от меня самой. А та случайность, которая может на что-то повлиять, выпадает совершенно… случайно.
Конечно, родителям про Рейтора я рассказала — еще две недели назад. Мама отреагировала с радостью, кинулась расспрашивать, обниматься. Взгляд отца же стал колючим. «Рано радоваться», — единственное, что он сказал.
Я сделала вид, что меня это не трогает — отец всегда замыкался в себе, когда дело касалось моей личной жизни. Но «рано радоваться» покалывало, как крохотная заноза в подушечке пальца.
В день выкупа я вдруг захотела зашептать камешек, чтобы все прошло гладко. В горах, где мы живем, мало гладких камней, все острые. Я приземлилась у ручья и выбрала из него самый гладкий камень — плоский, серый, в белую крапинку. Огладила пальцами его ровные бока, коснулась их губами и положила камешек у двери дома.
Пусть все пройдет гладко.
Тянусь, откидываю полотенце и в очередной раз придирчиво оглядываю выкупной пирог. Он остывает за окном — круглый, из черной муки, с терпкими ягодами терновника, политыми сладким медом. У каждого ингредиента свое значение: черная мука — род, сладкий мед — гармония и ласка, терпкие ягоды терновника напоминают о терпении. Пирог удался, сизые ягоды глянцево блестят под медом. Я надеюсь, что он пропекся. Бережно прикрываю черный бок полотенцем и вприпрыжку бегу в комнату — пора надевать украшения.
Дома суетно и тревожно. Обычно плавная мама, нервничая, ускоряется в несколько раз. Я смотрю, как она стрижом порхает по дому, ищет тарелку, которую держит в руках, бесконечно перекладывает ее с места на места и машинально чувствую легкий приступ паники. Отец летает снаружи последний час, карауля гостей. Я…
Мама заставила меня надеть традиционную красную ленту на талию. Мне кажется, что она смотрится неуместно, ведь, если углубляться, лента для молодых девушек, не знавших мужчины, а я уже… осведомлена. Вдеваю в уши вышитые серьги, кружевные браслеты на оба запястья, смотрю в зеркало и с тоской понимаю, что выгляжу как разряженная дура. Снять все это?
Тяну ленту.
— Каси! — слышу голос мамы с легким налетом паники.
Забыв про ленту, выпрыгиваю из комнаты.
Тут же влетает в окно и обращается отец. Все во мне прыскает от радости: волнуется, он тоже волнуется! Птичья сущность вторая, поэтому мы прежде всего входим в дверь. То, что папа влетел в окно, означает, что он переживает больше, чем показывает.
— Сели, — коротко бросает он. Папа выглядит бесстрастным, но кончики ушей у него ярко-красные.
В таком виде он выходит встречать гостей, а мы с мамой прилипаем к окнам.
Прилетели!
На широкой дорожке перед нашим домом стоит громадная черная мантикора, которую леди хотела размножать. Она лениво зевает, широко открывая ужасающую зубастую пасть. Около мантикоры маячит хозяйка, снимая с бока зверя корзину. Я не знаю, кого опасаюсь больше… Маму Рейтора я боюсь точно не меньше мантикоры, потому что зубастое чудовище не может повлиять на мою жизнь так сильно, как эта вроде бы мирная шатенка.
А на отца шагают всеведущие.
Их двое, но кажется, что надвигается черная стена. Рейтор с отцом идут в ногу, чеканя шаг, и я впервые осознаю, насколько они похожи. Та же осанка, тот же разворот плеч, одинаковые черные мундиры, перчатки и тяжелые взгляды. Сердце ухает вниз, падая гораздо ниже насиженного места.
Мама бормочет несколько умоляющих слов на фадийском.
— Уверена, что они тоже волнуются, — говорит она при этом и пытается поправить мою прическу.
Очень сомневаясь, что лорд Наяр способен волноваться, я поспешно скрываюсь в своей комнате и приникаю к щели у двери. Мне выходить рано.