Она нервно рассмеялась и повалилась на землю. Я рухнул рядом. Руки у меня тряслись, никакие слова не шли на ум. Посмотрев на пластинку, я чуть не расплакался от досады. Окружность винилового диска треснула, и теперь у нее не хватало приличного куска. Видимо, вещица сломалась, когда я, защищаясь, ударил ею птицу.
– Блестяще, Слав, – буркнул я, со злостью швырнув попавшийся под руку камень. – Все было зря!
– Ты не запомнил слова в песне?
– Ни одного… А ты?
– Я тоже. – Зоя, тяжело вздохнув, встала. – Ты не виноват… – Она взглянула на мою ногу. – Сильно болит?
– Нет, всё в порядке.
– Идем, нужно рассказать все ребятам. – Зоя протянула мне руку.
– Зайду домой, переоденусь, – буркнул я, окинув взглядом свежую рану. Перехватил ладонь своей спутницы и поднялся с трудом, припадая на ногу. – Через полчаса ждите.
– Не задерживайся, – уходя, махнула мне Зоя.
Прихрамывая, зашел в дом и сразу поймал бабушкин взгляд, тяжелый, как оплеуха. А когда она начала возмущаться по поводу разорванной штанины и поцарапанной ноги, и вовсе подумал, что мне несдобровать. Но, к счастью, упреки пришлось выслушивать ровно до того момента, как бабушка разглядела рану.
– Да что за шальной ребенок мне достался! – разводя руками, чуть не плача, воскликнула она. – Куда тебя вечно несет, что ты такой потрепанный домой приходишь?
– Прости, ба, – морщась от боли, пробормотал я. Чувствовал себя странно, видимо, простуда по новой накрывала. – Я просто зацепился за штырь. Случайно вышло.
– А уходил Зою проводить всего-навсего! Где она опять тебя таскала?
– Да не она это, – простонал я, сдерживая смех, – я сам… И мы не спим!
Бабушка удивленно уставилась на меня, давая понять, что я снова сболтнул чего-то лишнего.
– Я разве утверждала обратное?
– Ну ты говорила про трусы и про то, что она меня окрутила… Ой, да не важно!
– Ну молодежь пошла, все-то у вас к одной теме сводится. Только задние мысли в головах.
Я решил, что правильнее всего промолчать. По бабушкиному приказу снял штаны и стоически перенес обработку раны. Спорить с ней не собирался, времени не было, меня ждали ребята.
– Слав, – бабушка взяла в руки пластинку, которую я швырнул на пол возле плиты, – что за барахло ты в дом притащил?
– Грампластинка, ба. И вообще-то она играла, пока ко мне в руки не попала, – ответил я, вздохнув. Мысль о том, что я уничтожил единственную зацепку, глодала изнутри. – Жаль, что разбил.
– «Интернационал», – вслух прочитала она. – Кажется, у меня где-то есть такая…
– Правда? – воскликнул я так взволнованно, что бабушка вздрогнула. – И про что там поется?
– «Интернационал», Славушка, был партийным гимном революционной социал-демократии. – Бабушка покрутила винил в руках и отложила в сторону, будто пластинка могла ее заразить неизлечимой болезнью. – У сторонников коммунизма были хорошие мысли и стремления, но с некоторыми деяниями того времени я до сих пор не могу смириться…
Бабушка ненадолго задумалась, стала перебирать конфеты, лежавшие в вазочке. Я ее не торопил.
– «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем…» Эта песня связана с не очень приятными воспоминаниями, Слав. По крайней мере, в нашей деревне так точно.
– Что за воспоминания? – почти шепотом спросил я, чувствуя, будто нашел некую потерянную деталь.
– Это было, дай-ка подумать, около пятидесяти или шестидесяти лет назад. Ребенком я тогда была, совсем маленькой девчонкой, но свой страх до сих пор помню. Вот и сейчас, – бабушка провела одной рукой по другой, – вспомнила, и аж до мурашек. Некогда в нашей деревне стояла церковь. Хорошая церквушка, батюшка там жил, все по уму, в общем, было. Но однажды покой деревенских жителей был нарушен – церковь снесли… Из громкоговорителей звучал «Интернационал». Поначалу не могли техникой разрушить здание, деревянная церковь была, а все равно не поддавалась родимая. Ох, нагрешили люди, нагрешили.
– Это просто жесть, – ахнул я вслух, а про себя подумал, что теперь-то точно знаю, с чего началось проклятие Вороньего Гнезда.
Наконец-то все начало складываться в более-менее цельную картину. Ведь, если предположить, что после разрушения храма Божьего из преисподней в деревню ворвались потусторонние силы, все сходится!
– Жесть, – согласилась бабушка, – еще какая. Союз рабочих и крестьян, опьяненный идеей коммунизма, все перевернул с ног на голову. До сих пор помню, как мужики горланили: «Разрушим старый мир и на его костях построим новый!»
– Ба, там были жертвы? – взволнованно откашлявшись, спросил я. – Когда церковь разрушали, кто-нибудь умер?
– Да нет, что ты, Слав. Правда, матушка Аглаи сильно голосила и матом крыла всех подряд. Оно и понятно, отец у нее был захоронен у той церквушки, поп тамошний. Все сровняли с землей, его могилу – тоже.
У меня внутри нарастало волнение, догадки сыпались одна за другой. Могла ли душа попа стать отпечатком из-за того, что ее потревожили? Или призрак матери Аглаи до сих пор появлялся в деревне? Или сама Аглая? Аглая… Почему мне так знакомо это имя?
