Но её услышали! Она помнила, как мягкий, ласковый голос женщины проник в её помутнённое сознание. И он вдруг успокоил её совершенно, будто она оказалась в полной безопасности. Такого прежде она не испытывала. Если бы у Лианны была мать, она бы лучше поняла это чувство. Каждый раз, когда Камила приходила к ней в комнату, несмотря на то, что Лия жалась к стене, всё её сердце, вся душа тянулись к хозяйке, словно растение к солнечному свету. Как заворожённая, она слушала мягкий голос, сама не в силах отвечать. Иногда ей хотелось заговорить, всё рассказать Камиле, которая, казалось, всё и так понимала. Но Лия заставляла губы оставаться сомкнутыми. Смущённая этим странным, непонятным ей чувством, она старалась не доверять Камиле, но у неё не выходило. До времени она не знала что делать, стоит ли вообще хоть что-то рассказывать? Но, видя, что к ней относятся с теплом, и, не видя другого выхода, она рассказала ту полуправду, которая могла бы помочь ей вернуться домой. Она решила, что награда обеспечит ей скорейшее возвращение на материк, что бедный рыбак захочет подзаработать. Она даже не подозревала, что этим лишь оскорбила его и отсрочила своё возвращение. С того их разговора Тиль, казалось, стал на дух её не переносить.
Сейчас девушка старалась держаться холодно и отчуждённо, хотя Камила, всё же, почему-то неистово её тянула к себе. Как магнит она выманивала Лию из тёмных углов, на улицу, самим своим нежным взглядом звала за собой. Безотчётно девушка хотела быть рядом, потому что только когда женщина тихо говорила, была занята каким-то делом, Лия начинала чувствовать себя чуть спокойнее. Но чувство безопасности редко оставалось с ней надолго.
В какую же беду она попала! Застряла на Северных островах, не имея возможности выбраться, а срок близился! Она верила, что Тиль отвезёт её на материк, но что если отец не найдёт её сразу? Что если она не выполнит свой долг, если не взойдёт на Божий трон? Никогда прежде она не оставалась одна, без барона, без слуг, Арахта и Кая. Ни разу ещё она не чувствовала себя настолько одинокой и испуганной. Правда, Тилю так не казалось. Настолько презрительным и холодным делался взгляд девушки, когда он приближался, что рыбак никак не мог взять в толк, что его жена увидела такого в этой девчонке?
– Эта служанка ведёт себя словно избалованная дочка лорда! Почему ты её так любишь? – не унимался он, расспрашивая жену. Та пожимала плечами.
– Я не знаю, Тиль. Она другая внутри. Ты не видишь этого, а я всем сердцем чувствую.
– Я уверен, что ты ошибаешься, – упрямо отвечал он.
Теперь Лия спала на соломе в другой комнате, с крошечным окошком. Второй кровати в доме не было, а Тиль сказал, что Камила и так достаточно спала на лавке.
– Ты всё же беременна, не забывай. С неё не убудет поспать на соломе. Я не верю, что она служанка, но если она сама так говорит – пусть радуется тому что есть.
Девушке, действительно, как будто было всё равно. С молчаливым достоинством она стала спать на полу, укрывшись рогожей. Она понимала, что, чтобы сохранить свою тайну, ей следует помалкивать. Но как же всё-таки её уязвил этим Тиль! Чтобы она, Новый Бог, спала на соломе?! С этого момента она поняла, что в этом доме он хозяин, но как тяжело ей было смириться с тем, что выше её был какой-то рыбак! Но она снесла и это, лишь бы попасть домой. Положение её было шатким, неясным ей самой. То ли она была здесь гостьей, то ли госпожой. Не понимала она так же, как ей вести себя с этими людьми. В душе её таилась благодарность, которую она не умела никак выразить. Её сухое: «Спасибо», вызывало скорее раздражение, чем удовольствие. Тиль видел лишь эту оболочку, в которой усматривал пренебрежение, Камила глядела глубже, где чувствовала запуганного, ничего не понимающего ребёнка.
Дни потянулись нескончаемой вереницей. Дождь и непогода окутывали дом, то погружая его в пелену тумана, то засыпая градом. Во время болезни Лия просто лежала, глядя то в потолок, то в окно, думая о доме, о том, где же сейчас её отец, ищет ли он её. Она, возможно, даже скучала по нему, хоть и не могла дать названия этому чувству. Перед отцом она чаще испытывала долг, чем нежность. Но, быть может, он даже не знает о том, что она жива! В эти мгновения она чувствовала что-то похожее на раскаяние перед ним. И была в ней мысль, о которой она себе запрещала думать, тяжёлая, как непосильный груз. Кай, жив ли он? Думая о нём, она испытывала жгучую, ужасающую горечь, такую, какой не испытывала прежде. Каждый раз, когда он всплывал в её памяти, она заставляла себя забыть, закрыть это в себе, потому что пустота в её груди начинала расти и причинять боль. И это чувство пугало её своей отчётливостью и яростью. Она не знала, жив ли он. Она запрещала себе знать.
