– Странно, что вы не возражаете, – сказал Люку Перрин. – Как я слышал, это вы подбивали народ не пускать белоплащников в деревню.
Люк развел руками:
– Ну, коли им охота иметь дело с белоплащниками, ничего не попишешь. Своя рука – владыка. А вот вам, златоокий герой, не мешало бы поостеречься. Уж я-то знаю, каково пригреть змею на груди. Чем она ближе, тем легче ей ужалить. – Люк рассмеялся и ускакал через толпу обратно в деревню.
– Он прав, – заметила Фэйли, продолжая затачивать нож об оселок. – Может, Борнхальд и сдержит слово и не станет в открытую хватать и вязать тебя, но вряд ли он будет недоволен, если какой-нибудь его вояка всадит тебе нож в спину. По-моему, ты принял не самое удачное решение.
– Так ведь не от хорошей жизни, – отозвался Перрин. – Это всяко лучше, чем взять на себя троллокову работу.
В открытый проход въезжали белоплащники. Возглавлявшие отряд Борнхальд и Байар смотрели на Перрина с нескрываемой ненавистью. Лица воинов, ехавших стройной колонной по двое, были холодны и суровы – они не испытывали личной вражды к Перрину, но видели в нем приспешника Тьмы. А Байар, судя по застывшему в ярости лицу, был из тех, кто готов на все.
Перрин подумал, что без охраны ему не обойтись. Пусть уж Даннил, Бан и прочие таскаются за ним по пятам, как они и хотели. Конечно, нелепо ходить повсюду со стражей, будто какой дурацкий лорд, но, с другой стороны, спокойнее спится, если твою дверь караулят надежные люди. Да и Фэйли наверняка будет рада. Вот если бы только они где-нибудь потеряли этот проклятый флаг…
Тесные, извилистые улочки полуострова Калпин, близ Великого Круга, были забиты народом. Над высокими белыми стенами поднимались дымки многочисленных кухонных очагов. Дразнящие запахи приготавливаемой пищи мешались в сыром утреннем воздухе с кисловатым дымом и запахом потных, давно не мытых тел. Детский плач и нестройный гомон, неизбежно сопутствующие большим скоплениям людей, заглушал пронзительный крик вившихся над головами чаек. Окна и двери расположенных в этой части города лавок были забраны железными решетками и заперты давно и, по всей видимости, навсегда.
Эгинин пешком пробиралась сквозь толпу и неприязненно морщилась. Возмутительно! Никакого порядка! Эти обездоленные беженцы заполонили Круги, ночуют на каменных скамьях под открытым небом, а здешние правители позволяют им умирать с голоду. Конечно, ей следовало радоваться, ибо не могло быть и речи о том, чтобы эти вконец павшие духом людишки оказали сопротивление Коринне, а стало быть, скоро здесь будет установлен надлежащий порядок. Однако видеть все это было неприятно.
Встречные оборванцы в большинстве своем были апатичны, чтобы удивляться появлению среди них женщины, пусть даже в простом, но аккуратном, хорошо сшитом шелковом синем костюме для верховой езды. Впрочем, в толпе то и дело попадались люди в нарядах, некогда дорогих и изысканных, а нынче перепачканных и драных, так что, скорее всего, она если и выделялась, то не чрезмерно. Тем же немногим, кого шелковое платье наводило на мысль о кошельке с деньгами, достаточно было взглянуть на ее крепкий увесистый посох, чтобы отказаться от намерения поживиться за счет одинокой женщины. Портшез и охрану Эгинин сегодня пришлось оставить. Увидев такой-то эскорт, Флоран Гелб уж наверняка сообразил, что за ним следят. Хорошо еще, что выбранный ею наряд не стеснял движений.
Несмотря на толкотню и на то, что время от времени приходилось сторониться, давая дорогу подводам и фургонам, которые чаще толкали, обливаясь потом, обнаженные по пояс мужчины, чем тащили запряженные волами упряжки, Эгинин ни на миг не упускала из виду юркого, как ласка, Флорана Гелба. Теперь тот куда-то шел, окруженный семью или восемью громилами, которые распихивали в стороны людей на улице; вслед им неслась брань. При виде этих молодчиков Эгинин разозлилась. Гелб снова затеял похищение. После того как она дала ему золото, которое он просил, Гелб отыскал трех женщин, которые лишь отдаленно напоминали тех, кто был у нее в списке, но он всякий раз ныл, когда Эгинин отказывалась признавать его находку. Наверное, не стоило платить ему за ту, первую похищенную им женщину. Алчность этого проходимца, подогреваемая воспоминанием о полученном золоте, начисто стерла из его памяти показательно гневный выговор, которым она сопроводила тот кошель.
Сзади раздался крик, и Эгинин стремительно обернулась, перехватив поудобнее свой длинный посох. Толпа, как всегда случалось при всяком происшествии, слегка раздалась, освободив пространство вокруг кричавшего – мужчины в видавшем лучшие времена рваном желтом кафтане. Он стоял на коленях, прижимая к груди перебитую руку. Над ним склонилась женщина в латаном зеленом платье.
– Он только попросил монету! Всего-навсего попросил… – причитала она, указывая на обидчика – нырнувшего в толпу тарабонца в шляпе с вуалью.
