С формулировками для Синера по-прежнему было негусто — объясняться господину в своих чувствах к Алианоре не очень-то хотелось, а больше ни о чём мысли в голову упорно не шли. Лучше было просто сказать, что всё уже нормально. Как обычно. Всё равно с побегом было решено повременить.
Лилати весь день бродил по пустому дому, ставшему чужим. Вернувшись ещё на рассвете, завесив окно и прибрав тот бардак, который Ариана навела накануне вечером, он был полностью предоставлен самому себе и своему осознанию: он убийца, и он полностью свободен от неё — от её упрёков, её контроля, её любви. И от недоступных его пониманию правил Гильдии Защитников он тоже был свободен. Найденный в куче прочего барахла украшенный пергамент больше ничего не значил. Лилати забыл, куда положил его в процессе уборки, и не хотел вспоминать. Абсолютная свобода и уединение. Покой и абсолютная пустота.
К вечеру его охватила внезапная тревога. Страх, что тело на складе найдут, царапал рёбра изнутри, холодным обручем сковывал горло, и не давал ни поесть, ни поспать. Лилати метался, как зверь в клетке, то порываясь пойти и проверить, как там дела, то забиваясь в угол и съеживаясь на своей кровати.
К полуночи тревога уступила место усталости, и беспокойное сознание погрузилось в сон.
…
Новый день обрушился шквалом суетного шума — слухи об объявлении войны облетели лилландрильский дворец и постепенно распространялись за его пределами. У Братства Преследователей забот с самого утра хватало.
— Господин Ависен, нам срочно надо поговорить. Очень срочно, Зарксом клянусь…
Взъерошенный докладчик чуть ли не хватался за полы серо-синего плаща командира. Ависену это сразу не понравилось — как и всё, что он видел и слышал в последнее время, так что удивлен он не был. Не удивился он и когда собрат со скорбным видом доложил о подтверждении провала операции по избавлению от пленных.
— Мы всё осмотрели. Никто не выжил, никто! Пленников, конечно же, не нашли. Мы не знаем наверняка, куда их забрали, но скорее всего, в то же самое поместье, будь оно неладно.
Ависен сдвинул густые брови к переносице. Докладчик продолжал:
— Леди Ланмилленар уже сообщили. Она была в ярости. Кричала, что была права, и продолжает твердить про необходимость захвата дорожного пути, тёмной рощи и башни, про объявление Синерина вне закона… — Ависен молча слушал, чуть склонив голову, а брат-преследователь говорил всё сбивчивее. — Притом, чем быстрее, тем лучше. Но как? Какими средствами? Не нашими же? Мы не армия! Я сразу говорю — я не пойду, и не буду ничего штурмом брать, в моей должностной инструкции такого нет, в клятве тоже ничего такого не припоминаю. Быть может, нам стоит ещё раз навестить эту поместную гильдию, побеседовать с ними начистоту… Ну, я имею в виду, настолько, насколько нам это выгодно, конечно! Или припугнуть их, чтобы…
— Замолкни, — прервал Ависен, и тот послушно замолк. — Не надо больше ничего предпринимать. Мы уже достаточно натворили. Пусть они выдадут себя — свою степень осведомлённости, свои намерения, по возможности, как можно больше о своём видении ситуации. Следить и прислушиваться, но на территорию не лезть, ясно?
Преследователь кивнул.
— Но что, если они ничего не выдадут, если просто залягут на своей территории? Что тогда?
— Тогда ничего. Мы уже откровенно облажались в этом деле. Со всеми последствиями я буду разбираться в личном порядке с представителями Защитников, которые, несомненно, нагрянут в Лилландрил очень скоро. А пока следует вспомнить о том, что ситуация в городе бесконечно далека от совершенства. И наша задача — пресечь рост преступности и распространение мятежных настроений. Концентрироваться надо на внутренней безопасности. Напомни об этом всем, кто до сих пор носится с осколками старой разбитой урны. Надеюсь, мне не придется собрание устраивать, чтобы рассказывать вам очевидные вещи.
Преследователь отвернул лицо, задумчиво потирая шею.
— Столько проблем из-за одного рыцаря, — ворчливо пробормотал он. — Минус трое наших, и никакого отмщения!.. Хотелось бы нам иметь хоть четверть того терпения, которым обладаешь ты.
Ависен взглянул сурово, и глаза его сверкнули по-волчьи желтоватым отсветом. Преследователь в одно мгновение пересмотрел свою позицию — это не терпение, это что-то совсем другое, что-то, чего он не понимал и предпочел бы не понимать никогда.
