— Мы могли бы пойти на обострение отношений и потребовать от Западной Германии немедленного решения вопроса Западного Берлина, — продолжил Косыгин. — Могли бы заключить сепаратный мирный договор с Восточной Германией. Могли бы постоянно оказывать военный нажим на Западный Берлин. Мы этого не делаем, в качестве политической любезности для наших западных партнёров, рассчитывая на их ответные шаги навстречу. Но американская сторона, похоже, считает данную любезность нашей слабостью, либо просто не понимает намёков, и продолжает оказывать политическое давление.
Так как, господин президент? Будем продолжать, или всё же отложим германский вопрос до лучших времён?
— Мы вернёмся к этому вопросу позже, — буркнул припёртый к стенке Эйзенхауэр.
Один раз — в 1955-м в Женеве — он уже проиграл подобную дискуссию, практически сорвав встречу, и теперь не хотел снова быть обвинённым в срыве переговоров.
На этом первый день переговоров в 4-хстороннем формате завершился. Продолжились двухсторонние консультации. Вечером состоялся дипломатический приём, на котором делегации смогли пообщаться в неформальной обстановке.
На приёме Хрущёв переговорил с Эйзенхауэром. Беседа проходила только в присутствии переводчиков. Никита Сергеевич поблагодарил президента за вовремя сделанные «шаги навстречу», позволившие всё-таки довести переговорный процесс до заключительной стадии.
— Как ни старались противники разрядки не допустить самого факта четырёхсторонней встречи, мы всё же сумели нарушить их планы, собрались и уже подписали несколько важных документов, — сказал Хрущёв. — Может быть, завтра нам удастся продолжить удачно начатое.
— Может быть, может быть, — как-то неопределённо отозвался Айк.
Никита Сергеевич насторожился — реакция президента была слишком уж вялой. Всё-таки дипломатам обеих сторон удалось успешно довести до логического завершения сложный и долгий согласовательный процесс. Хрущёв понял, что Эйзенхауэр что-то недоговаривает.
— Когда мы летели сюда, — сказал Первый секретарь, — мы размышляли над политической ситуацией. Выдвигались разные предложения, например, предлагали потребовать официальных извинений у американской стороны, в связи с полётом самолёта-разведчика. Но в итоге решили таких требований не выдвигать.
— Это разумно, — ответил Айк. — Видите ли, господин Хрущёв, президент Соединённых Штатов как правило не может единолично принимать политические решения. История с этим полётом достаточно запутанная, я ещё сам не до конца уяснил для себя все связи, лежащие в подоплёке этого дела. Мне ясно лишь, что решение принималось на уровне ЦРУ, но фигуры, стоявшие за ним, куда влиятельнее, чем господин Даллес.
Если бы всё зависело только от меня, я бы извинился за несогласованные действия не в меру ретивых подчинённых, и дело с концом. Но в администрации слишком беспокоятся о возможном ущербе для престижа страны. Даже господин Гертер, в целом являющийся сторонником мирного, дипломатического решения любых разногласий между нашими странами, убеждал меня в недопустимости «капитуляции перед красными» и наотрез отказывался даже обсуждать саму возможность таких извинений.
(Это следует из эпизода обсуждения советской декларации на встрече в Париже 16 мая 1960 г http://www.hrono.ru/libris/lib_h/hrush60.php)
— Я в этом и не сомневался, — согласился Хрущёв.
— Меня весьма волнует судьба нашего лётчика, — продолжал президент. — Полагаю, вам уже что-то известно?
— На данный момент в наших руках имеются пустое катапультное кресло и обломки кабины со следами крови, — Никита Сергеевич продолжал, по согласованию с Серовым, поддерживать официальную версию событий. — Как вы знаете, господин президент, человеческое тело весьма хрупко, и на скоростях около 800–900 километров в час воздушный поток может разорвать его на части. Такие случаи бывали, и неоднократно. Обломки самолёта были разбросаны на весьма большой площади, к тому же весна, в степи и полупустыне полно грызунов и прочей мелкой фауны. Если бы нам удалось найти парашют, можно было бы говорить более определённо.
— Понимаю. Прошу вас, господин Первый секретарь, держать меня в курсе по этому вопросу.
— Конечно, если что-то станет известно — мы обязательно вам сообщим.
— Я весьма признателен вам, что вы не стали переводить ситуацию в плоскость политической конфронтации и предпочли обмен личными посланиями, — продолжал Эйзенхауэр. — Тем самым вы оставили мне место для манёвра. Иначе мне пришлось бы отвечать жёсткими заявлениями, чтобы сохранить престиж Соединённых Штатов, вы бы ответили тем же, и переговоры в итоге стали бы невозможными.
