– Воскресение Христа с физической точки зрения, – снова заговорил мужчина, – есть преображение его тела, другими словами, синтез, изменивший всю Его клеточную структуру. Его могли видеть и трогать, сам Он мог даже вкушать пищу, и при этом перемещаться сквозь стены. К Его духовному преображению это отношения не имеет, оно случится чуть позже, свидетелями чего станут Пётр, Иаков и Иоанн, когда Христос взойдёт с ними для молитвы на гору. Вы, верно, в прочтённом мною не обратили внимания на то, что Христос предостерегает Марию, чтобы та не прикасалась к нему. Вам, как физику, это должно было о чём-то навеять.
– И о чём же?
– Хм… Помнится мне, что Беккерель описывал влияние солей урана на его кожу, когда он в запаянной стеклянной капсуле оставил их в нагрудном кармане. Так ведь?
– Да вы просто эрудит, Семён Алексеевич, – снова удивился Антон. – Да, было такое. Радиоактивные материалы могут разрушать человеческие ткани при тесном контакте. Ах… Вот вы куда клоните? Полагаете, что Христос после воскрешения ещё какое-то время излучал некую радиацию, могущую причинить вред?
– Именно. И вы не могли не слышать также и о Туринской плащанице, на которой, словно негатив на фотопластине, запечатлелось тело и лик Спасителя. Положим, это была своего рода и копия с какой-то более ранней святыни, это ещё предстоит выяснить вам, учёным. Но я уверен в том, что на истинной плащанице, которой был обёрнут при погребении Христос, такие следы имелись. Следы от тех химических или физических, называйте как вам удобно, процессов, которые происходили в Его теле.
– То есть тело преобразилось буквально?!
– Так и есть. Буквально. Я и ещё могу привести вам примеры…
– Постойте, постойте. Позвольте перевести дух. Вы меня прямо ошарашили своими примерами. Мне даже странно, что я раньше не замечал этих очевидных вещей.
Антон снова закурил, уже не спросив разрешения и не вдаваясь в тонкости табачного вкуса, лишь бы успокоить возбуждённые нервы.
– Так вот, – продолжал Семён Алексеевич, – вы знаете о подробностях кончины апостола Иоанна?
– Нет.
– Он прожил достаточно долго. Сто лет. Почувствовав же близкую смерть, повелел своим ученикам выкопать для него могилу, в которую, будучи ещё живым, сам и спустился. Ученики засыпали его землёй. Но всё ж согласия у них между собой не было, и потому, посчитав, что поторопились с исполнением повелений Иоанна, через некоторое время они решили могилу его раскопать. И что же вы думаете? Она оказалась пуста! И гроб Богородицы нашей, захороненной в Гефсимании, тоже по вскрытии был пустым. Не удивлюсь, если и гробница святого Петра, если её найдут, тоже окажется без мощей.
– Вот так дела! Такими подробностями я никогда не интересовался. И получается, что напрасно.
– Вот вам, Антон Сергеевич, и философский камень. Я уж не говорю о пустых гробницах в великих пирамидах Гизы. А выводы делайте сами. Не желаете позавтракать? А то только всё чай да сигареты.
– Я пока что не голоден, Семён Алексеевич. Да и как можно в таком возбуждённом состоянии думать мне о еде?
– А я схожу позавтракаю, с вашего позволения.
– Сходите.
– Заодно книгу сдам обратно в библиотеку. Тут, знаете ли, приличная библиотека есть. И странно, что «Новый Завет» в ней отыскался. В такое-то время. Мне исключительно один стих нужно было тут посмотреть.
Семён Алексеевич поднялся со своего места, сделал несколько шагов к выходу из купе, но вдруг задержался и, обернувшись к Антону, как-то таинственно произнёс:
– Вы, Антон Сергеевич, когда в Ачинске будете, то поезжайте до деревни Челноковка, она на полпути от Маклаковки. Там вам будет безопасно переночевать и двинуться дальше. Только в Ачинске долго постарайтесь не задержаться, с первой же подводой, какую отыщете, и отправляйтесь.
– Хорошо, – только и смог сказать на это Антон, не понимая, почему мужчина произнёс свои наставления с таким серьёзным видом.
Ещё более странным оказалось то, что за всё время до самого Ачинска обратно он в купе уже не вернулся, да и нигде в других местах Антон его, сколько ни искал, не смог обнаружить.
– Пишешь? Пиши далее… В числе костей кисти есть часть позвонка. Всего костей запястных пять.
– Каких костей?
– ЗаПЯСТных.
– Так…
– Запятая… Пястных четыре, первофаланговых три, вторых три и ногтевых три. Берётся туфля и разбирается… Э! Смотрит-ко. Этот твой очухался.
Антон открыл глаза и ничего не мог сообразить. Обнаружил он себя лежащим на широкой скамье в каком-то бревенчатом доме; голова его почти упиралась в белёную стену печки, от которой шёл нестерпимый жар.
– Как чувствуете себя, гражданин хороший? – спросил средних лет мужчина в военной гимнастёрке, сидевший за длинным столом и до этого диктовавший непонятный текст молодому парнишке, румяному от усердного упражнения в каллиграфии.
– Где это я? – собственный голос Антон услышал словно издалека.
Мужчины громко расхохотались.
– В Елатьме, где ж ещё быть-то, – скороговоркой выпалил молодой. – Ты нам, папаша, лучше расскажи, откуда такой красивый нарисовался?