Десять минут. Господи, я борюсь с этой идентичностью. Она пугает меня до смерти. Клиническая теория предлагает практикующим врачам проявлять сострадание ко всем идентичностям и достигать с ними взаимопонимания, но конкретно эта испытывает меня. Я знаю, что она с удовольствием бегает вокруг меня кругами и получает извращенное наслаждение, наблюдая, как я потею, ерзаю и путаюсь.
Я ловлю себя на том, что задержал дыхание. Мы сидим в молчании.
Семь минут.
Из внутреннего кармана своего бомбера она достает аккуратно сложенный листок формата А4. Читает его с полуулыбкой. Что-то мешает ей заговорить.
– Тебе не хотелось бы поделиться со мной вот этим? – спрашиваю я, кивая на листок.
– Все в свое время, мистер Волк, все в свое время. – Это она произносит низким бесстрастным голосом. Почти механическим.
Сегодня ее тело выглядит сильным. Обтянутые джинсами ноги широко расставлены – по-мужски. Тяжелые кроссовки ерзают по ковру и вздыбливают его. Я ощущаю желание расправить его, вспученный кусок заставляет меня дергаться, однако я не хочу наклоняться. Язык ее тела предупреждает меня: «Наклонишься, и я пну тебя по башке».
Когда появляется Долли, ее ступни тут же поворачиваются внутрь; Онир изящно закидывает ногу на ногу. Что до Паскуд, то я еще не имел удовольствия познакомиться с ними, их личность для меня загадка, и если быть совсем честным, то я немного опасаюсь встречи с ними.
Она ногтем выковыривает что-то из зуба, затем упирается подбородком в кулак и наклоняется вперед. Тупик. Безвыходное положение.
На мгновение я представляю, как она бегает вокруг наших кресел – торс отклонен назад, из-под кроссовок, как от кремня, сыплются искры. Неожиданно нас охватывает пламя. Нас над Гнездом закручивает огненный вихрь, и мы ждем дождя. Гнев налетает внезапно, как стая птиц.
«Зачем ты поджигаешь нашу работу? Почему ты хочешь погубить ее?»
Вредительница.
Еще пять минут. Мучительно.
Она тыльной стороной ладони вытирает нос.
– Скажи мне, док, как ты думаешь, это хорошее дело – бросать своих пациентов, когда они так уязвимы? – спрашивает она.
– Ты расстроена из-за перерыва.
– Расстроена. Пусть так.
– И сердишься.
– Я сержусь, когда вижу, как ты каждые пять минут смотришь на часы. Я сержусь, когда ты улетаешь с мыслью, что со всеми все будет хорошо. Не забывай, док, я все вижу.
– Похоже на то.
Четыре минуты.
– Видишь всех тех психов, что ходят по лужайке и разговаривают сами с собой? – Она указывает на окно. – Они не способны рассказать тебе, до какой степени ты невнимателен к ним. Черт, да некоторые из них вообще еле говорят!
– Ты уверена, что я не имею права устроить себе перерыв, да?
Она пожимает плечами.
– Немного неразумно, ты так не думаешь? – говорю я, чувствуя, как увлажняются ладони.
Я поправляю ворот рубашки. Из моего горла доносится хрип.
Возможно, я заболел – подхватил какой-нибудь вирус в самолете, когда летел домой? Или я просто не выспался после очередной ссоры с Моникой?
– Жарко, мистер Волк? – хмыкает она.
Я собираюсь с мыслями, во мне бурлит негодование.
– Зачем ты саботируешь нашу работу? – спрашиваю я.
Пауза.
Она берет листок и сминает его в тугой шарик.
– Лови! – кричит она.
Бросок застает меня врасплох. Шарик падает мне на колени. Я закипаю.
– Что это? – Я стараюсь не кричать, но получается плохо.
– Подарок от Паскуд, – говорит она, укладывая щиколотку одной ноги на колено другой и наклоняясь вперед. – Это список.
– Список? Список чего? – шиплю я, представляя, как у меня в голове оживают змеи.
– Там десять способов, как они хотят навредить тебе.
Я расправляю смятый листок.
– Они просили передать тебе, что отдают предпочтение номеру пять.
Она встает, зная, что время закончилось, и уходит.
Я подхожу к своему письменному столу, сажусь и прячу лицо в ладонях. Впервые за все время я испытываю смертельный страх, но не перед Алексой, а перед той травмой, что внутри ее. Перед явным сумасшествием. Перед болью.
Я достаю свой блокнот, чтобы описать случившееся, но откладываю его и вместо этого беру телефон.
– Здравствуйте, говорит доктор Патель.
– Это я.
– Эй, добро пожаловать домой. Как провел отпуск?
Я закрываю глаза.
– Нормально. Как продвигаются исследования? – устало спрашиваю я.
– О, хорошо, а что?
– Все могло бы быть хуже. Наверное.
Мохсин откашливается.
– Ну, исследования превратили меня в безумца. – Он смеется.
– Разве ты не получаешь удовольствия от того, что ты безумец, о котором знает только сам безумец? – говорю я.
– Ха! Значит, сегодня ты у нас поэт.
– Безумный. А еще эгоистичный.
– Ого. Проблемы с Моникой?
– Моника хочет ребенка, – говорю я, и мое настроение портится еще сильнее, – и у меня только что был сеанс с надзирательницей Алексы.
– Мне не очень комфортно от того, что ты на одном дыхании говоришь о своей подруге и о своей пациентке.
– Ну, вот так, – говорю я, сдаваясь. Меня разоблачили.
– Ты в порядке? – спрашивает он.
– Конечно. Ты же знаешь, каким я становлюсь после отпуска.
– Циничным?
– Расколдованным.
– Какая она, надзирательница?
– Злобная.
– Естественно. Она защищает Алексу от потенциальной угрозы. Она будет делать все, чтобы не повторилось надругательство.
