Я оглядываюсь по сторонам, посетители бара улыбаются и танцуют. Они не подозревают о том, что происходит всего в миле от них. О доме, набитом девочками, как банка – сардинами; о комнате с розовыми кроватями, похожими на кусок мыла; о порочных камерах; о красном саронге и сосновом шесте; о плюшевых зверятах; о жужжащем вентиляторе; о кошке.
Меня злит то, что единственное, что я люблю, единственное, что у меня на самом деле получается хорошо, будет использовано, чтобы изобличить человека по самому уродливому сценарию.
«Есть ли другой способ привлечь его к ответственности, такой, который не требует, чтобы я фотографировала ранимую одиннадцатилетнюю девочку?»
От беспомощности меня охватывает паника – то же самое я чувствовала, когда оставалась дома наедине с отцом. Я пряталась в кладовке, в ванной, за шторами или под своей кроватью. Но он всегда находил меня. Он считал своим долгом знать обо всех моих тайниках.
«Ты должна помочь ей», – шепчет Долли.
«Она права», – говорит Раннер.
Пауза.
– Ладно, – соглашаюсь я, – но на этом все. Как только у нас будут фото, мы сразу идем в полицию.
Элла улыбается и сжимает мою руку.
– Кстати, – говорю я, – Грейс оставила мне сообщение. Сказала, что не смогла с тобой связаться. Тебе, Элла, надо присматривать за ней. Заботиться о ней. Отвечать на ее звонки.
Элла закатывает глаза.
Улей забирает наши пустые стаканы.
– Еще две, – заказываю я.
Глава 53. Дэниел Розенштайн
Мы летим над заливом острова Антигуа. Я у окна, Моника, к сожалению, посередине, а в кресло у прохода втиснул свое громоздкое тело какой-то раздраженный тип, которому, кажется, жарко. Я замечаю, что его подлокотник поднят. Его толстая нога вползает в личное пространство Моники, как язык густой ядовитой жидкости в каком-нибудь низкобюджетном кинофильме.
«Будь добрее», – говорю я себе, доставая из кармашка на сиденье впереди экземпляр «Нового психотерапевта».
Моника расстегивает ремень безопасности и встает. Тип сдвигается на несколько дюймов, чтобы пропустить ее. Меня возмущает, что он увидит ее попку.
«Ну, давай», – мысленно подстрекаю я его.
Но он отводит взгляд, смотрит на очередь к туалету, растянувшуюся по проходу. Моника оказывается шестой. Я гляжу в маленький иллюминатор. Мне видны огоньки жизни внизу, дороги острова образуют изящные световые цепи.
Я поворачиваю дефлектор над сиденьем Моники, и мои плечи обдувает приятный ветерок. У меня на шее красная подушка «Темпур». Сняв коричневые мокасины, я замечаю маленькую дырочку на большом пальце. Это результат вчерашних долгих прогулок. Вчера был День подарков[32] – я еще не пришел в себя от признания Моники, что она хочет ребенка, – мы бродили по острову в основном в полном молчании, в то время как рыбаки тащили гигантские сети с барракудой и черным тунцом. В глубине души таилось сожаление о том, что нет елки, индейки, клюквенного соуса и рождественских украшений. Приверженность традиции заявляла о себе покалыванием в груди.
– Почему ты не хочешь еще детей? – спросила она.
– Я этого не говорил, – ответил я.
– Но ты не хочешь. Я это вижу.
Мы еще немного прошли в молчании.
– Я старый, – наконец сказал я.
– Ты боишься, – резко произнесла она.
– Может, и боюсь, может, то, что я потерял Клару и воспитывал Сюзанну один, оказалось для меня слишком тяжелым грузом. Это так плохо, что я боюсь? Что я всерьез воспринимаю свою роль родителя?
– Сюзанна была уже взрослой, когда умерла Клара. Все дело в том, что ты считаешь, будто был не очень хорошим отцом. И еще в твоем отце.
– Мне было нелегко, – сказал я. Во мне нарастало раздражение. – А при чем тут мой отец? Ты к чему ведешь?
– К тому, что ты изо всех сил стараешься не быть им. Не натворить того, что натворил он.
– И? – В моем голосе прозвучало напряжение.
– И ты не он. Ты – это ты.
– Я небезупречен, как и он, – сказал я. – И я устал. Я стар.
– И циничен, – процедила она.
Я взял ее за руку, но она поспешно выдернула руку.
– Между прочим, если ты не готов иметь еще одного ребенка, – предупредила она, – это может стать камнем преткновения.
– Я понимаю, – сказал я.
* * *
Естественно, она хочет ребенка. А почему бы ей не хотеть?
Как я понимаю, в какой-то период жизни такое желание появляется у большинства женщин. Расширившиеся возможности их тел открывают двери для, вероятно, самых чудесных и неизведанных событий в их жизни, для целого фейерверка эмоций при виде своего первого ребенка. Эмоций, для выражения которых нет подходящих или достаточно сильных слов.
Я мысленно улыбаюсь, вспоминая, как в молодости было легко представлять детей. Как Клара прижимала меня к дереву, задирала юбку и требовала, чтобы я ласкал ее. В те годы мы были полны оптимизма (и сексуального рвения), а также многообещающей готовности, которой управляет левая часть мозга и которая заставляет верить в то, что любовь позволяет все. Но прожитые пятьдесят пять лет затормозили меня.
