Аннабелы нигде не видно. Я оглядываю комнату, предполагая, что я сейчас в том же состоянии, что была она. У меня возникает настоятельное желание поделиться своим кайфом, как это сделала она. Люди вокруг меня в трансе и расслаблены.
– Кто тебе это дал? – спрашиваю я.
– Навид, – улыбается Элла.
Шон пробирается ко мне через раскачивающиеся тела. Аромат духов усиливает мою напитанную Э любовь ко всем и ко всему. Ничего не имеет значения, только этот момент в настоящем.
Я не спускаю с Шона глаз. Я жду, когда химический кайф овладеет мною, и мечтаю, чтобы это произошло быстро. Я жду, когда я воспарю и освобожусь. Ничто не освобождает меня лучше, чем музыка, думаю я. Бит проникает в самую душу. Шелковистые голоса возбуждают.
Сильнее.
Сильнее.
Сильнее.
Шон берет меня за руку, позади него Элла. Он как в сэндвиче, только это клише. Шон поворачивается и кивает, вероятно, как я решаю, чтобы Элла не чувствовала себя брошенной. Потом он смотрит на меня и придвигается поближе. Я чувствую запах его лосьона после бритья, обнимаю его за шею и повисаю на нем как ожерелье. Сознание, что он может попользоваться всем моим телом, вызывает во мне сладостный трепет.
Дышать.
Какое же это наслаждение – быть мной, танцевать!
Любимой. Свободной.
Выше.
Еще выше.
Еще.
* * *
Спальня Шона именно такая, какая и должна быть у двадцативосьмилетнего парня. Винил. Акустическая система. Динамики «Маршалл». Коллекция курительниц и целебных камней – я им сразу не доверяю, хотя, хорошо зная его, воспринимаю их как попытку прикоснуться к потустороннему. У стены огромного размера кровать с хлопчатобумажным бельем и изголовьем из поддельной кожи. В изножье кровати стоит сундук, а на нем лежит сложенное одеяло.
Мы заходим втроем. Все под кайфом. У Шона за ухом свежий «косяк». Мы с хохотом валимся на кровать. Шон вынимает из-за уха «косяк», прикуривает, делает глубокую затяжку и передает его по кругу. После третьего раза я понимаю, что я под завязку. Элла тоже. Мы все начинаем смеяться. Мы знаем, к чему это ведет.
«Расслабься», – неожиданно говорит Онир, присоединяясь к нам.
Я чувствую руку Шона на своем бедре, поворачиваюсь и вижу, что он гладит бедро Эллы, – и меня тянет к ней, это желание инстинктивно. Я ищу ее губы. Мы целуемся. Наши губы – как бутоны, открытые и нежные. С привкусом выпитого джина. Вскоре я признаю, что ревности нет. То, что мы делим с ней Шона, кажется самым естественным на свете.
Шон наблюдает за нами. Раннер забирается в Гнездо.
«Хватит с меня, – говорит она. – Увидимся утром».
Шон ласково заправляет прядь моих волос за ухо, пальцами касается моей шеи. Гладит.
Я через голову стягиваю топ, расстегиваю блузку Эллы и снимаю с нее бюстгальтер. Теперь мы обе голые.
Я смеюсь, наверное, как мне кажется, от смущения. Шон шлепает меня по попе, а Элла прижимает свою ладонь к моей. Моя застенчивость угасает, как песня вдали. Сначала язык Шона принимается путешествовать от моих губ к губам Эллы и обратно, но потом он спускается вниз, к моим соскам. Шон мгновенно возбуждается, задирает свою майку и расстегивает брюки.
Я медленно склоняюсь над пьяной Эллой.
– Трахай меня, – шепчет мой Здравый смысл, глядя на меня затуманенным взглядом.
* * *
После всего я принимаю душ. Мой кайф истощился.
Слегка подрагивающими руками я открываю шкафчик, забитый кремами для и после бритья. Я прислушиваюсь, не раздастся ли из-за двери какое-нибудь упоминание моего имени, но там тишина, и я успокаиваюсь.
За корзину с грязным бельем засунут номер «Азиатских красоток», и я ощущаю постсексуальную боль между ног. Стараясь не замечать спазм в животе, я открываю журнал.
Вспышка.
«Эй ты, Сливная труба! А это правда, что ты можешь влагалищем стрелять пинг-понговыми мячиками? – кричит Росс, местный хулиган, балансируя на своем скейте. – Ну правда, а?»
Я игнорирую его и иду дальше. Он едет рядом со мной, к нему присоединяется приятель. На велосипеде.
Вспышка.
«А это правда, что тебя трясет, как вулкан Фуджи, когда ты кончаешь?»
Мальчишки смеются. Один отталкивается от земли, другой жмет на педали.
Вспышка.
У меня не хватает смелости сказать этому маленькому ублюдку, что вулкан Фуджи в Японии, а что я китаянка. Что Фуджи не извергался с тысяча семьсот седьмого года.
«Мы же, на твой взгляд, все одинаковые, да? Китайцы, японцы, тайцы, филиппинцы, корейцы. Всех нас изображают послушными маленькими куколками, которым нравится складывать трусы в идеальных лебедей. Идея Запада в том, что азиатки хороши только для готовки, уборки и перепиха, и вы с фанатизмом пытаетесь навязать нам раболепие – цементное ожерелье, – сталкивая нас еще ниже».
Я останавливаюсь.
Вспышка.
«Спорим, твоя писька гладенькая, как яйцо, – говорит Росс. – Дай нам взглянуть. А мы дадим тебе пятерку».
«Да пошел ты, ублюдок», – говорю я тихим и дрожащим голоском.
«Ой, оно еще и разговаривает».
Вспышка.
Элла дико хохочет.
Тик-так.
