Я возвращаюсь. Паранойя наконец-то настигает меня. Наш секс втроем кажется сомнительным и остывшим. Тик-так. Я неотрывно смотрю на «Азиатских красоток», вспоминая прыщавых мальчишек и их жестокость. Как же я боялась, что они повалят меня на землю и увидят мою плоскую грудь, мой лобок, заросший волосами. Этот страх заставил меня побежать прочь и взобраться по пожарной лестнице на соседнее здание. В конечном итоге они сдались, укатили куда-то. Спускаясь, я споткнулась, зацепилась свитером за железяку на третьем этаже. Из-за шока от падения я не почувствовала боли. Я не знала, что у меня оторвано правое ухо и кровь заливает лицо. После двадцати трех наложенных швов я напоминала дикого кролика, у которого лиса погрызла ухо.
«Прикольно выглядит», – сказала тогда Элла.
«Жуть», – сказала я.
Три недели спустя в мой почтовый ящик бросили конверт с собачьим дерьмом. Я знала: это сувенир от тех двух прыщавых уродов. К уголку конверта степлером была приколота пятерка.
Я швыряю журнал Шона на пол, и во мне поднимается подозрение, что я удовлетворяю его своего рода помешательство на всем азиатском. На меня из зеркала смотрит мое отражение, в его зеленых влажных глазах тревога. Я расставляю флаконы в алфавитном порядке, чтобы успокоить нервы, и поднимаю руку, которой всего несколько минут назад ласкала грудь Эллы. Другой рукой в это же время я помогала кончить Шону. Я, наверное, целую вечность смотрю на свою руку. Как теперь быть? Все стало по-другому? Или мне вести себя как будто мы просто хорошие друзья?
Нет. Все так же, как всегда. Та же рука. Я та же.
Мы с Эллой: лучшие подруги.
Шон: новый парень.
Паранойя исчезает, и я, открыв дверь ванной, выхожу к ним.
Глава 17. Дэниел Розенштайн
– Эй, а ты что тут делаешь? – говорю я, войдя в кабинет и занервничав.
– Мне захотелось сделать тебе сюрприз. – Она улыбается, протягивая мне бумажный пакет.
Ее взгляд скользит по моему кабинету.
Я заглядываю в пакет – от теплого запаха бейгла с солониной рот наполняется слюной – смотрю на часы: без четверти восемь.
У меня расширяются глаза.
– От «Фелисе»?
Она кивает:
– Твой любимый. С маринованными огурчиками.
– Какая ты молодец, – говорю я.
Я нежно целую ее в щеку.
«Какая она добрая», – думаю я. Вдруг в голове звучит голос моей матери:
«Если женщина удивляет тебя, значит, она надеется поймать тебя на крючок!»
Я закручиваю верх пакета, закрывая его.
– У меня пациент, – говорю я.
– Знаю. Алекса. В восемь.
– Моника! Это…
– Конфиденциальная информация, – заканчивает она, прикладывая палец к губам. – Не беспокойся.
Она передает мне мой ежедневник и целует меня в губы, но я отстраняюсь. Резко и недовольно.
– Ты забыл его дома. Я подумала, что он может тебе понадобиться. Как бы то ни было, он дал мне предлог, чтобы неожиданно нагрянуть к тебе. – Она сияет.
– Когда в следующий раз решишь сделать мне сюрприз, пожалуйста, не делай, – требую я.
Я наблюдаю, как она мрачнеет. Я сделал ей больно и унизил ее. Меня охватывают угрызения совести, мои слова жалят так же жестоко, как слова отца.
Именно в тот момент, когда Моника делает шаг назад, появляется Алекса. Ее взгляд прикован к телефону. Подняв голову, она тут же направляется к своему обычному месту ожидания в вестибюле.
– Мне надо работать, – строго говорю я.
Моника замечает мой взгляд и оборачивается.
– Алекса? – шепотом спрашивает она. Я продолжаю смотреть на Алексу. – Она красивая.
– Моника, – жестко говорю я, жестом указывая ей на дверь.
Моника идет мимо Алексы, и обе внимательно разглядывают друг друга. Моника встряхивает головой, откидывая волосы. Я замечаю, что ее осанка становится более величественной, чем всегда, а походка – уверенней.
Я закрываю дверь и остаюсь с самим собой на ближайшие десять минут. Мысли возвращаются к отцу. Я представляю его, человека немногословного, но одновременно грозного. Руки огромные, с лопату, а глаза с изящными длинными ресницами. Сотканный из противоречий, он шел по жизни, будто был един в двух лицах. Дома он выпускал из себя тирана, его настроение менялось с такой скоростью, что мы с матерью ходили на цыпочках по стенке, как испуганные щенки. На людях тирана сменял гордый отец семейства, благочестивый и от природы наделенный качествами лидера. Однажды в Рождество – мне тогда было девять, – я был вынужден вместе с ним пойти в наш местный зал для собраний. В руках с обкусанными ногтями я нес картонную коробку с игрушками. Старыми игрушками. Игрушками, которые я любил, о которых я заботился, с которыми я играл. Отец настоял, чтобы я отдал их нашим менее успешным братьям и сестрам. Среди игрушек был Ивел Книвел[18], которого я обожал в то время, – его тоже пришлось бросить в коробку вместе с моей коллекцией персонажей из «Звездных войн» и крикетной битой.
Когда мы подошли к залу, я горько рыдал, прижимая коробку к груди.
«Прекрати, – приказал отец. От гнева у него пылали щеки. – Слабак чертов».
