Элла опускается на четвереньки и крадется вдоль сцены, предоставляя мужчинам засовывать купюры за бюстгальтер и ремень. Двое делают это довольно агрессивно, остальные – более сдержанно. Словно в дурмане.
«Зачем ты это делаешь?» – кричу я.
Я оглядываюсь и вдруг замечаю Навида. Он стоит, привалившись к одной из зеркальных колонн рядом со сценой. Я наблюдаю за тем, как он наблюдает за ней. Его глаза блестят. Ему нравится та страстность, что Элла проявляет к шесту. Ее выступление набирает обороты. Она опускает плечи, бретельки бюстгальтера соскальзывают, и через секунду она сбрасывает его. Затем, развернувшись на остром каблуке, она наподдает его ногой и отшвыривает куда-то. Она грозит пальчиком, качает головой и неслышно шепчет: «Проказник».
Его взгляд прикован к ее голой груди, он кричит и свистит, оглядываясь и убеждаясь, что его поддерживают и другие мужчины. На его верхней губе блестят капельки пота.
Элла неожиданно изображает смущение, становится по-детски робкой. На ее губах появляется дразнящая полуулыбка, ее движения замедляются.
Я вижу у нее на шее золотое ожерелье. На цепочке висит такой же ключик, как и тот, что у других девушек. Подарок Навида?
Навид ловит ее взгляд и, подняв лапу, салютует ей низким стаканом с темной жидкостью. Она подкрадывается к нему, сначала бьет пальчиком по ключику, потом обхватывает ладонями груди, а затем просовывает обе руки между бедер. И я мгновенно понимаю, что подарок – от него.
«Ключ от его сердца?» – издевается Раннер.
Я закрываю глаза, чтобы больше этого не видеть.
«Алекса, я хочу домой, – говорит Долли, проснувшись и потирая глаза. – Мне здесь не нравится. Ни капельки».
Я смотрю в сторону и начинаю пробираться к выходу. В душе прочно обосновался холодный комок, горло сдавлено.
«Моя лучшая подруга – стриптизерша».
«Ты знала, что это случится, – говорит Раннер, выходя в ночь. – Я тебя предупреждала».
Не обращая внимания на упрек и это «я же тебе говорила», я хватаю свою куртку и жду Эллу за пределами клуба, зная, что она будет искать меня. Ночь так же темна, как мое настроение. Элла появляется, когда Раннер закуривает вторую сигарету.
– Эй, – говорит она, – а мне дашь?
Я только киваю, опасаясь, что голос выдаст меня. Раннер же протягивает к ней зажигалку.
Она внимательно оглядывает меня.
«Трусиха», – хочется крикнуть мне, но я не кричу.
«Лицемерка», – ухмыляются Паскуды.
– Я устала, – говорит она, – и сейчас не хочу ни во что ввязываться. Позвоню тебе завтра.
– Конечно, – говорю я, чувствуя, что мои нервы на пределе.
Мой Здравый смысл отворачивается и, подняв воротник куртки, принимается ловить такси.
– Не знаю, насколько это справедливо, но девочки считают, что сегодня я была великолепна, – говорит она.
Она уходит в ночь, которая сулит принять то, что она совершила, и в каждом ее шаге ощущается гордость.
* * *
Я иду по тротуару, и от моей шерстяной куртки пахнет мокрой псиной. Я дую на свои пальцы. Ледяной ночной воздух тяжел от влаги. На противоположной стороне я замечаю две фигуры, они что-то оживленно обсуждают, склонившись друг к другу. Я понимаю, что это Эми и Аннабела, и, сбитая с толку, направляюсь к ним.
«Я думала, что Аннабела здесь больше не работает», – говорит Раннер.
«Она и не работает, – говорю я, – теперь она в другом клубе, в Сохо».
Подойдя к сестрам, я обнаруживаю, что обе плачут. Они держатся за руки с отчаянием гибнущего человека. При виде меня они вздрагивают. У Аннабелы смазан макияж. Она в крохотном платьице, на плечи наброшен большой двубортный пиджак, наверняка мужской.
– Нашего брата отвезли в больницу, – сквозь рыдания говорит она. – Его сбила машина, а виновник скрылся с места ДТП. Это все я виновата.
Мое сердце сжимается от страха.
– Ну а здесь что ты делаешь? – спрашиваю я.
– Приехала за Эми. Мы ждем такси.
Я кладу руку ей на плечо и пытаюсь поймать ее взгляд. Ее мокрые волосы обвисли.
– Ты думаешь?.. – Я не решаюсь договорить свой вопрос.
Мы втроем таращимся друг на друга, ошеломленные догадкой. Эми берет меня за руку, ее голос дрожит.
– Да, – говорит она, – это дело рук Навида.
Аннабела издает громкий вопль. Уличный фонарь освещает ее искаженное мукой лицо и вздувшиеся вены. Наступает безумие.
Глава 23. Дэниел Розенштайн
Алекса теребит завязки на своей шелковой блузке. События вчерашнего вечера лежат камнем на ее сердце.
– И надолго вы планируете уехать? – спрашивает она, косясь на стопку туристических брошюр на моем столе. Если бы такое было возможно, этот взгляд поджег бы их. Нельзя было их здесь оставлять, думаю я, это оплошность.
– На две недели, – говорю я, записывая даты на листочке и протягивая его ей, – но уеду я в следующем месяце. Пациенты обычно предпочитают знать об этом заранее.
Она кивает.
Молчание.
– Что ты об этом думаешь? – спрашиваю я. – В сложившихся обстоятельствах?
– О чем? О вашем отъезде?
– Да.
– Мы привыкли к этому, – говорит она, убирая листок в сумку. – К тому, что люди уезжают.
– И все же важно сказать об этом, выразить свои чувства.
– Наверное.
– Кто-нибудь внутри желает высказаться? – спрашиваю я.
