– Ты, наверное, скучаешь по нему, – говорю я.
– Трудно одной, – добавляет Элла.
Кесси одной рукой вытирает лоб, а другой пытается расплющить коробку.
– Иногда. – Она улыбается, обнажая коричневые, как будто их окунули в чай, клыки – расплата за все то дерьмо, что она говорит.
Я улыбаюсь.
– Я займусь этой, – говорю я, открывая вторую коробку и доставая еще два жестких диска, плюшевых зверей, коробочки с гримом и пастельного цвета секс-игрушки.
– Спасибо, – говорит она, пожимая руки мне и Элле так, будто мы ее близкие подруги, – а потом мы поедим.
– Здорово, – говорю я, поглаживая живот.
Как только она отворачивается, я быстро сдираю лист с надписью «Счет отправителя» и прячу ее в задний карман. На обратной стороне напечатан адрес Тао. Я достаю свой телефон.
«Улика № 1.
Добрый братец, Тао Ванг, порнограф/торговец людьми.
Живет в континентальном Китае».
«Молодчина», – говорит Раннер.
Я на мгновение задумываюсь о тех девочках внизу, которых купили и привезли сюда обманным путем. Я думаю о семьях, из которых их вырвали, или о семьях, которых у них никогда не было. Я думаю о том, что мужчины, которые платят, заставят их заниматься порнографией. Я думаю о веб-камерах, об оборудовании. О жестких дисках. И об их телах – таких юных, таких хрупких, но все же цветущих.
И я думаю о лжи. Ложь – вот что терзает меня сильнее всего.
Глава 33. Дэниел Розенштайн
– Несколько дней назад я пыталась поговорить с черным дроздом, – говорит она. – Как вы думаете, я сумасшедшая?
– Птица ответила?
Она смеется.
– Отличный уход от ответа, – говорит она. – Нет, он не ответил.
– Так это был он?
– Наверняка.
– Откуда ты знаешь?
– Женские особи коричневые. Птенцы красновато-коричневые. А он был черным и блестящим.
– Так ты орнитолог.
Она пожимает плечами.
– Нет конца твоим талантам.
– Спасибо, – говорит она.
Пауза.
– У меня есть безумная идея, что птицы приносят с собой душу моей мамы. Для меня это было способом удержать ее рядом. Ведь птицы будут всегда.
– Как и Стая?
– Думаю, они ее продолжение, – говорит она, неожиданно оживившись, – как семья. Их личности, видите ли, направляют меня, как направляла бы семья.
– Не все семьи живут в ладу, – говорю я.
– Верно, – соглашается она, кладя ногу на ногу.
Ее тело медленно выпрямляется. Переключение? Возможно.
Я делаю глоток воды, кошусь на часы и мысленно отмечаю, что мое любопытство по поводу матерей и отцов не угасло. Я на мгновение представляю собственных родителей. Оба живы и потихоньку идут по пути, уготованному судьбой. Я испытываю облегчение от того, что они есть друг у друга, но знаю, что когда-нибудь это изменится, и не без угрызений совести надеюсь, что первым умрет отец.
Оглядываясь назад, я могу с уверенностью утверждать, что в детстве во мне свирепствовал эдипов комплекс. У меня не было ни малейшего желания делить мать хоть с кем-то и особенно с отцом. В ней был весь мой мир. Я вращался вокруг нее по орбите, как Сатурн, – на кухне, когда она готовила, в ванной, когда она наносила на шею холодный крем, в саду, когда она рвала капусту. Меня никогда не покидал страх, что ее могут у меня отнять, как в тот раз, когда мне было шесть и ее увезли в больницу с сердечным приступом.
«Ты умираешь?» – спросил я у нее, глядя на ее лежащее тело.
«Надеюсь, что нет, Дэниел. Ведь через две недели Рождество».
Отец заявил, что это я виноват в том, что у ее сердца случился приступ.
«Все твое чертово нытье. Оно и стало причиной». Он говорил с ярым возмущением. В тот день он был трезв, и никакое виски не могло смягчить остроту его колючих и необоснованных комментариев.
Когда ребенку дают такую большую власть, это имеет свои последствия. И естественно, я стал капризным и не по годам развитым, всесильным и всемогущим. Я верил в то, что если идет дождь, значит, его вызвал я. Что если прибыл долгожданный автобус и в нем нашлось два свободных места, значит, отец должен благодарить за это меня. Теперь-то я понимаю, что такой образ мышления был попыткой обрести свободу действий, пока моя мать лежала в больнице, глубоко запрятанным во мне желанием вернуть контроль над своей жизнью и избавиться от чувства полной беспомощности.
Годы спустя умерла Клара, и мои худшие страхи стали явью. Меня бросили. Меня бросил единственный, если не считать моей матери, на свете человек, которого я любил. Моя жена исчезла и больше не вернется, как бы ни упрашивало мое сердце, как бы я ни обманывался своим волшебным образом мышления.
* * *
Я делаю еще один глоток и прогоняю воспоминания.
Алекса или, в чем я абсолютно уверен, Онир поглаживает свою шею.
– Кстати, спасибо за личи. Это был приятный сюрприз, – говорю я и чувствую угрызения совести, вспоминая, как я придал эротическую окраску этому подарку, представлял, как она поглаживает завязки своей блузки.
– На здоровье, – говорит она, проводя пальцем по ключице. – Хотя это не моя заслуга. Это была идея Алексы, а упаковали их Долли и Раннер.
– Спасибо. Всем, – говорю я.
Она смотрит в пол, ерзает в кресле, одергивает юбку.
