– Мы попали туда в эвакуацию. И одна из женщин нашей семьи стала работать в тамошнем музее. А музей почти полностью состоял из коллекций, реквизированных у художника Ладыженского, брата деда Ольги Александровны. Отсюда и близкое знакомство. Ладыженские – мать и дочери – держали коз, и я помню, что несколько раз помогал им загонять коз во двор. Мне тогда было лет шесть-семь, а Ольге Александровне не было еще и двадцати. А костромской говор она сохранила на всю жизнь. И даже ставши академиком, говорила так:
– Очень забавно.
– Александр Исаевич, я сейчас готовлю еще одну книгу из материалов архива Владислава Михайловича…
– О чем будет эта?
– В основном блокада. Но не только…
– Очень интересно.
– Могу я вам ее прислать, если удастся выпустить?
– Да, конечно… Буду рад. Но только не обещаю, что отзовусь в печати. Стало не под силу. Так что заранее прошу извинить. Еще раз благодарю за книгу, которую получил. Огромная работа.
– Ваша оценка, Александр Исаевич, для меня очень важна. И ваш звонок… Это для меня событие…
На этом разговор закончился. Для меня он, и действительно, был событием.
В том же конверте, где у Владислава Михайловича хранились два письма А. И. Солженицына, лежал и еще один листок. Это анкета, рассылавшаяся автором «Августа» своим «первочитателям». Она осталась незаполненной, да это и понятно. После отсылки А. И. Солженицыну многих листков с пожеланиями и консультативными сведениями, заполнять такую анкету было излишне. Однако беру на себя смелость опубликовать текст этой анкеты. Мне кажется, что это еще одно свидетельство той необыкновенной тщательности, с которой автор «Августа» подходил ко всем этапам своего колоссального труда. Единственное, что я позволил себе изменить в анкете, это сплотить ее текст – в оригинале между вопросами были оставлены пустые места для ответов.
1. Возраст (округленно до пятка):
2. Пол:
3. Если мужчина – служил ли в армии, был ли на фронте?
4. Как прочли Вы сплотку военных глав:
– тяжело, легко, средне? сохраняя интерес или теряя его?
если теряя – с какой приблизительно главы?
5. Ясен ли Вам стал смысл и ход армейской операции с русской и немецкой сторон? Была ли охота у Вас вникать, или Вы скользили, пропускали? Как читались Вами обзорные (со штрихом) главы?
6. Создалось ли у Вас доверие, что передаются немодифицированные атмосфера, быт, обстоятельства именно ТОЙ войны, 1914 г., или показалось проекцией ЭТОЙ войны?
7. Как Вы оцениваете эту книгу сравнительно с предыдущими того же автора?
8. Ваше мнение о монтажных главах (6", 60")?
9. Персонажи, наиболее удавшиеся?
10. Персонажи, наиболее неудачные?
Независимо от этой анкеты, устно или письменно, общо или детально, в любом виде сообщайте свое мнение, если есть охота.
В. М. Глинка
– Ты отмечал когда-нибудь, – спросил меня как-то дядя, – масштабы наших переименований, переназваний? Не говорю уже об изменении названий улиц, где одна переназванная то и дело пересекается с другой такой же? А переименование кораблей, дворцов, заводов… Но ведь такой масштаб замен названий – это просто оккупация! Поменяла свое название даже сама страна! А ты не задумывался над тем, что треть века во главе переназванной страны стояли те, что жили также не под теми фамилиями, что были получены ими от своих родителей? Мало того, в честь их подпольных кличек переименовывались древние города. Ты посчитай, сколько их еще осталось…
Никогда не слышал от В. М. двусмысленностей, намеков, он не терпел солдатских острот. Ему была чужда язвительность и тот вид юмора, который основан на смехе над собеседником, а уж об издевке и говорить нечего. Ему не были близки Ильф и Петров, он не любил Гашека, был более или менее равнодушен к Зощенко. От миниатюры Райкина он мог хохотнуть, но тут же как-то вздергивался, будто отряхивался. Он приходил в раздражение, если понимал, что начинает симпатизировать чему-то, что близко инстинкту – страху жадности, чувству мести. Ему, мне кажется, претила любая сатира. Никогда не приходилось слышать, чтобы его особенно занимали даже Свифт или Рабле. В архиве дяди есть письмо от карикатуристов Кукрыниксов с вопросами, касающимися обстоятельств бегства Керенского от большевиков. Не поможет ли им Владислав Михайлович? Во что одеть беглеца? Ответа дяди на это письмо не знаю. Никакой особой симпатии к Керенскому он, конечно, не питал, но предположить, что дядя стал бы помогать, кому бы то ни было, в насмешках над человеком, которому грозила реальная кровавая расправа, не могу. Даже если все и относилось к прошлому, да и кончилось благополучно.
