Уже к концу первого года войны английских военнопленных помещали отдельно от всех остальных. Они носили свою военную форму и субординационные знаки различия. Конвоиры и охрана обращались к ним на «вы». Каждое утро англичанам доставляли горячую воду для бритья… Но, правда, их было не так много, как других.
Рассказ второй. В конце 1940 года Англия каждый день ждала форсирования немцами Ла-Манша и вторжения Гитлера на Британские острова. Черчилль описывает одно из парламентских заседаний в эти дни. В повестке слушаний палаты лордов стояли два пункта. В соответствии с порядком их поступления первым разбиралось дело некоего британского солдата, проходившего службу в юго-восточной Азии. За какую-то провинность солдат был посажен на гауптвахту, но счел наказание несправедливым и обратился с кассацией в парламент. Лорды, не спеша, разбирали дело. Вторым пунктом на этот день стоял вопрос, связанный с возможным вторжением немцев и теми мерами, которые Англии следовало для обороны островов предпринять. Не выдержав медлительности, с которой двигалось первое дело, Черчилль, ерзавший, как на иголках, вскочил и громко спросил у зала, чем милорды занимаются и на что они тратят время, когда стоит вопрос о самом существовании Англии? Возникла пауза. И лорд-спикер, пожевав губами и оглядев палату, не спеша, ответил премьер-министру, что палата занимается тем, чего нет важнее и дороже на Британских островах – достоинством человека. Не убыстряя и не замедляя хода заседания, лорды продолжили обсуждение дела солдата, затем сделали перерыв для традиционного чаепития и лишь потом приступили ко второму вопросу.
Черчилль якобы сказал, что лорды преподали ему урок, который он помнил всю жизнь. Англия без соблюдения тех правил, которые позволили бы этим людям уважать как себя самих, так и любого британца, ценности для них не представляла. Другая Англия была им просто не нужна.
К счастью или несчастью, В. М. не знал о том, как летом 1945 года английские власти высылали русских эмигрантов из Англии, а их оккупационные власти – десятки тысяч пленных казаков из Австрии и передавали и тех и других с рук на руки советскому СМЕРШу. Судьбы большинства переданных были ужасны.
Любимое в русской прозе? Поздний Чехов, особенно «Степь», «Архиерей», «Черный монах». Толстой только после Чехова, и не весь. С Достоевским не все ясно, хотя маршруты героев «Братьев Карамазовых» – это места детских прогулок и игр В. М. – дом Достоевского рядом, а Анна Григорьевна – пациентка отца. Из Набокова, который в то время попадался лишь в заграничных изданиях, В. М. особо выделял «Другие берега». О том, что сам Набоков не только читал его, В. М. Глинку («Пушкин и военная галерея Зимнего дворца»), но и отметил это в «Комментарии» к «Онегину», дядя так и не узнал. Этот «Комментарий» был издан у нас тогда, когда В. М. на свете уже не было.
Помню утро раннего июня (1981? 82?), когда я приехал к дяде, чтобы, погрузив все, что они с Натальей Ивановной заготовили к летнему отъезду, везти их в Эстонию.
Ехать нам предстоит полдня. Прихожая заставлена вещами. Но ждут завтракать, и за завтраком, уже немного походным – на столах ни раскрытых книг, ни бумаг, полуприкрыты шторы, квартира уже слегка нежилая – вдруг кто-то из них, не помню кто, что-то произносит, и оба замирают, глядя друг на друга.
– Диккенс?
– Диккенс-то, Диккенс… Но откуда?
И снова отдернута штора, и один за другим снимаются с полок и листаются тома Диккенса. Наконец, нашли.
– Ну, с Богом, – говорит дядя. – Поехали… А времени-то уже…
Тезисы монолога: Как ты можешь видеть, все советские годы у нас кризис с жильем. Вот тебе первоначально возникшее из бедности и, возможно, лишь случайно нащупанное властями открытие… Но, убежден, уже вскоре принятое на вооружение. Паек есть, но он скудный. Оказалось, что это один из самых дешевых способов держать население главных городов в полном повиновении. Скученность, нехватка жилого места держит человека в состоянии постоянного раздражения и даже вражды к живущему рядом с тобой. Прожиточный минимум и бацилла вражды, но именно вражды бытовой, направленной на ближайшего соседа, – это лучший способ обуздать, то есть не дать сплотиться, стать обществом… Хрущев – абсолютный мерзавец по его деятельности в конце 1930-х, но именно интеллигенция готова многое ему простить, потому что это в его правление пришла надежда на отдельную квартирку, хотя бы в старости…
Тезисы разговоров: Равны ли люди? Вернее, можно ли их считать равными? Точнее, возможно ли, если спасти всех не удастся и речь идет о том, кого спасать в первую очередь, ответить – да, вот этого! И вот этих!
