Один музейщик с Урала, совершенно искренне желавший сделать дяде к 80-летию хороший подарок, прислал к этому дню посылку, в которой лежал небольшой хромированный топор. Близко к обуху на стали был выгравирован рисунок – елка, токующий глухарь, целящийся охотник. Ну и конечно поздравительная надпись. Еще одной особенностью топорика было алого цвета топорище и предохранительный чехольчик искусственной кожи с кнопкой и рельефной надписью – «50 лет Советской власти». Какой реакции дяди ожидал уральский человек, посылая подобный подарок, отгадать не берусь. Но времена были такие, что ничего стоящего в магазинах не было вообще. И, возможно, это был попросту самый дорогой из сувениров, продающихся там, откуда он был прислан. Впрочем, этого подарка дядя уже не увидел.
Пока он был жив, в той группе людей, который можно было назвать его кругом, кое-что было невозможно. Или ты из этого круга выпадал. Примером может служить прекращение его общения с коллекционером солдатиков полковником М. В. Люшковским. От вернувшегося из заключения Михаила Борисовича Рабиновича дядя узнал о том, что показания Люшковского при его допросах в 1949–50 гг. («Ленинградское дело») значительно ухудшили положение уже находившегося под следствием Михаила Борисовича. Полностью доверявший Рабиновичу дядя перестал здороваться с Люшковским и больше никогда не подавал ему руки.
В. М. говорил, что особый вид насилия над интеллигенцией начиная с 1920-х годов – это принудительное вкрапление ее в чуждую ей среду и в первую очередь порожденный оскудением жизни (как только было пресечено предпринимательство) коммунальный вид существования. Это общие уборная, умывальник, кухня. И институт принудительной прописки, когда человек не волен менять свое место жительства. Для многих такая жизнь – непреодолимое вечное иго.
Из того в литературе, что он активно не принимал, были всякого рода «алые паруса» – как непосредственно Александра Грина, так и всевозможных его подобий. Фыркал презрительно он также, например, на Луизу Олкотт – дореволюционные издания ее «Маленьких женщин» и «Маленьких мужчин», а также «Маленьких мужчин, ставших взрослыми» состояли в книжном арсенале дома Таубе. В родительском же доме дяди в Старой Руссе таких книг не было.
Один молодой человек, занимающийся историей, несколько лет писал Владиславу Михайловичу восторженные и почтительные письма из Риги и даже со временем стал называть его в письмах «отцом». Наезжая в Ленинград, молодой человек привозил дяде книжки, которые дарил с надписями – также чрезвычайно почтительными. Одну из них «С.-Петербург. Путеводитель по столице. 1903 год» мне как-то случилось перелистать. Большая часть тех мест, где обычно стоят штампы библиотек, из нее вырезаны, там, где штампы замазаны, все-таки можно разглядеть, что книга украдена из библиотеки Госплана СССР. Кончилось тем, что уже после смерти дяди, оставленный дядиной вдовой на день-другой пожить, молодой человек увез с собой на память несколько серебряных вилок. Рига теперь заграница.
В. М. считал Петра I и Николая II антиподами. Один готов был, говорил дядя, заботясь о величии России, принести в жертву что угодно, хоть родного сына. Другой из-за болезни сына был готов на все, только бы сына спасти. И один угробил сына, другой страну, но и сына тоже.
Когда дяде было лет шестнадцать или семнадцать (1920-й?), он видел, как на расстрел вели человека в английской военной форме. Рассказал он мне об этом в шестидесятых, то есть прошло лет сорок. На мой вопрос – «за что?» – дядя лишь пожал плечами, мол, гражданская война… Где именно это было я не запомнил, дядя называл какую-то железнодорожную станцию.
– Ты лучше спроси, как он шел! – сказал дядя. – Как держал голову! Насвистывал… Прутик в руке…
Наверно, именно под впечатлением от этих его реплик мне особенно запомнились два его коротких устных рассказа:
В конце Первой мировой войны комиссия Красного креста обследовала лагеря военнопленных воюющих держав. Она отметила странную закономерность. Во всех немецких лагерях процент смертности военнопленных англичан была существенно выше, нежели французов, итальянцев, русских, сербов, бельгийцев.
Комиссия стала выяснять причины, и обнаружилось следующее: когда немецкий конвоир, дублируя свои словесные команды еще и действием, толкал пленного рукой, прикладом или давал пинка, то французов, итальянцев, русских, сербов, бельгийцев это заставляло подчиняться существенно быстрей. С англичанами было иначе. Конвоир, давший англичанину тычка или пинка, автоматически получал ответ в виде удара по лицу. Конвоир отшатывался, передергивал затвор и одним англичанином становилось меньше. Но получить оплеуху, хоть и за право застрелить потом человека, удовольствие сомнительное, и в следующий раз этот конвоир уже думал, кому стоит давать пинка, а кому не стоит.
