Приблизился Буяк, и Ворошилов замолчал и пошел дальше.
Уже весной после ледохода меня вызвали на вахту. За вахтой меня ждал конвоир и с ним – Бочоришвили и Шитиков!
Нас повели к Лозьве-реке и посадили в лодку. Не помню, кто греб, а, может быть, это была моторная лодка.
В лодке я сказал Шитикову:
– Не стыдно тебе? Ты же меня подвел, как настоящий лягавый!
– Давай будем друзьями, – сказал Шитиков. – Я больше не буду. Если мы с тобой будем союзниками, нам никто не страшен.
Я согласился на словах, а в душе остался с ножом за пазухой. Через год Шитиков погиб не без моей помощи.
Ворошилов отправил его из своего лагеря, потому что он, в связи с моим злополучным заявлением узнал слишком много. Главбух Бочоришвили также был для него опасен.
Конвой сообщил нам, что мы отправляемся на Тальму по спецнаряду: Бочоришвили – старшим бухгалтером, Шитиков – комендантом, а я – экономистом.
Это мне Буяк устроил.
До Тальмы было далеко. Мы зашли в лагпункт «Набережная» на ночевку. У Бочоришвили была там знакомая Барико Корселадзе. Мы сидели с ней и с ее подругами Ганной Райзер и Эрной Кромер (обе из немецкого села Люксембург) до позднего вечера в женском бараке или столовой. Так я познакомился с Ганной и рассказал ей историю с фотографией ее сестры.
Эта троица была всегда вместе. Казались неразлучными подругами. Эрна была чахоточной, и Ганна трогательно заботилась о своей односельчанке. 35 лет спустя я нашел Ганну Райзер в Алма-Атинской области, селе Петровка, ул. Алма-Атинская, 161. Она мне прислала в редакцию «Нойес Лебен» взволнованное письмо: Барико освободилась и вернулась в Грузию, но больше никогда не писала Ганне.
Ничего удивительного нет. Если бы она осмелилась писать Ганне в Севураллаг, ее бы вновь посадили за «связь с врагами народа». А, возможно, ее в Грузии заново отправили в тюрьму только за то, что она сидела. Сталинские порядки! А Эрна умерла от чахотки в 1947 году на Верхней Лозьве, непосредственно перед освобождением.
Этого мы не знали, когда весной 1941 года вместе сидели при свете коптилки и пили чай без сахара.
Утром за нами пришел конвой, и мы пошли на Тальму.
* * *
Про Тальму дошли до меня нехорошие слухи. Говорили, кто попадает на Тальму, больше оттуда не вернется.
Нам дали отдохнуть, поместили нас в общем бараке. Не было на Тальме ИТРовского барака.
Утром после развода нас повел в контору начальник лагпункта Пичугин. Это был брат того Пичугина, у которого Ворошилов украл весь инструмент. Но в отличие от того, этот Пичугин произвел сразу плохое впечатление. Он был маленького роста с каким-то треугольным лицом, с бегающими глазками идиота-психопата, всегда со слишком большой военной фуражкой на слишком маленькой голове, Говорил он с нами всегда в повышенном тоне. К «политическим» он относился с нескрываемым презрением, каждого подозревал в намерении совершить какую-нибудь контрреволюцию.
Контора состояла из двух помещений: бухгалтерии и кабинета начальника. Домик стоял отдельно у самой ограды под вышкой со стрелком. В конторе был только нормировщик – молодой, низкого роста бурят по фамилии Булатов – и бухгалтер продстола – киевский архиерей Сухенко Евгений Александрович, высокообразованный человек, знающий латинский, древнегреческий, древнееврейский, немецкий, французский и древнеславянский языки. Бочоришвили занялся организацией бухгалтерского учета, счетовода не было, так что он и за него должен был вести картотеки, расчеты и вещевой стол. Я был экономистом и плановиком в одном лице.
Шитиков сначала старался со мною помириться. Пользуясь своим положением коменданта, он дал указание повару, чтобы тот меня кормил дополнительно. Все-таки совесть его мучила.
Встретил я там старого знакомого – Евдокимова, бывшего атамана штрафников из Верх-Шольчино. Он был бригадиром особой бригады, состоявшей из отпетых уголовников. Знаком мне был и технорук Лебедев, от которого избавился Ворошилов, потому, что Лебедев, отец нескольких детей, не хотел больше быть причастным к мошенническим проделкам Ворошилова. Но он на Тальме попал из огня да в полымя.
Вечером я пошел ужинать в столовую, когда бригада Евдокимова получила ужин, я стоял у раздачи, а рядом стоял заместитель Евдокимова, отсчитывая количество мисок с кашей. Вдруг я почувствовал, что этот парень лезет мне в карман. Зная, что у меня в кармане ничего нет, я залез ему в карман фуфайки и – вытащил красную тридцатку! Все сидящие за столом и стоящие в очереди это заметили и высоко оценили мое профессиональное искусство. Воцарилась тишина.
Я спросил этого парня:
– Ты что у меня надыбал?
– Чего?
– Ведь ничего, а?
– Чего пристал?
– А я у тебя тридцатку нашел. На, возьми и больше ко мне не лезь.
В столовой раздался громкий смех. Больше всех хохотал Евдокимов.
– Вот так Вридол! – кричал он.
Я тогда не знал, что этот номер мне спасет жизнь, когда она окажется на волоске.
* * *
16.7.1987
