Каждый вечер я составлял из поступивших нарядов сводную ведомость или «шахматку». На Тальме с выполнением плана дело обстояло плохо, т.е. план не выполнялся. Единственная бригада Медведева зарабатывала «горбушку», остальные сидели на голодном пайке. А мне надо было ежедневно с 9-и вечера передать по телефону в отделение выполнение плана по ассортиментам.
В первые дни я передавал сведения согласно документам. Но Пичугину это не нравилось. Он приходил в контору, стоял над моей душой и диктовал мне цифры, взятые с потолка. Пришлось соответственно переделать и «шахматку». На Верх-Лозьве я врал под руководством Ворошилова в нарядах, потом на вывозке, на скатке, и, в конце концов, все покрывал сплав. А здесь дело было гораздо опаснее, так как мои сведения не совпадали с документацией и при первой ревизии меня бы обвинили в жульничестве, а я ничем не мог доказать, что эти липовые данные мне диктовал Пичугин.
Так я и работал все лето до осени. Пичугин получил при мне две квартальные премии за перевыполнение плана.
* * *
Тальма находилась, как немцы говорят, на заднице вселенной. Это был лагпункт на краю отделения, куда начальство из Ликино никогда не забредало. Этим пользовался Пичугин, садист и самодур.
Он каждое утро стоял на разводе со своим новым любимчиком, комендантом Шитиковым. Этот мой старый знакомый, молодой человек высокого роста с круглым женственным лицом, бывший аферист, умел ловко пользоваться слабостями нужных людей. Он очень быстро раскусил подозрительность Пичугина и науськивал его на определенных заключенных, осужденных по 58-ой статье. Вот они стояли на разводе, Шитиков что-то шепнул Пичугину, и тот указал на одного из построенных зеков и кричит визгливым голосом:
– Этого к Евдокимову!
Это было равносильно смертному приговору. Евдокимов должен был этому обреченному создать такие условия, чтобы он не выполнял нормы, получал по 300 грамм и постепенно так ослабел, что не мог бы идти с бригадой домой. Тогда ему, отстающему от бригады, приписывали «попытку к побегу». Если стрелок в него не стрелял, тогда Евдокимов его пришибал дрыном.
Так случилось со стариком Думбадзе. Однажды на проверке Пичугин крикнул:
– Думбадзе! Два шага вперед!
Думбадзе, который плохо слышал и по-русски с трудом изъяснялся, обратился к соседу и спросил по-грузински, что Пичугин хочет.
Тогда нарядчик, из уголовников, схватил его за грудки и вытащил его из строя, обругав его по национальности.
Этого ему Думбадзе простить не мог. Он развернулся и ударил нарядчика кулаком в лицо.
Пичугин был взбешен. Он велел ему выйти из строя, потому что старик (ему было за 60 лет) не выполнял норму. А теперь он крикнул:
– В бригаду Евдокимова!
С этого дня ему выписывали меньше 50%. Таким образом, Думбадзе получал только 300 грамм хлеба в сутки. Через несколько дней он ходить не мог, а через неделю его притащили окровавленным. Ночью он умер.
Мне запомнилась судьба одного мусульманского священника, который окончил в Париже Сорбоннский университет. Он работал на лесоповале. Он вставал раньше всех, накрывал голову тюбетейкой, вставал на колени лицом к Востоку и громко молился. В бараке к нему относились сочувственно. Но однажды утром зашел Шитиков и увидел эту молитву. Очевидно, он об этом доложил Пичугину, который на разводе этого муллу определил в бригаду Евдокимова.
Потом я узнал, что с ним произошло.
На лесоповале в Тальме было принято, что перед началом работы бригадир (на этот раз Евдокимов) затесами на деревьях определяли границы, за которые лесорубам было запрещено выходить. Это считалось попыткой к бегству. Так он и сделал в этот день. Муллу поставили у самого затеса, так что сваленное дерево должно было упасть за пределы бригады. Мулла старался валить деревья так, чтобы вершины падали внутри делянки, но одно дерево упало все-таки за затес. Мулла подошел к стрелку и попросил разрешения выйти за затес для обрубки сучьев, стрелок разрешил. Но как только мулла с топором вышел к вершине, охранник в него выстрелил и попал ему в живот. Это было еще до полудня. Весь день мулла кричал от боли, истекая кровью. Через несколько часов появился Пичугин, но не посчитал нужным увезти раненого. К вечеру мулла умер. Его труп приволокла лошадь на волокуше.
Все это мне рассказали уркачи – члены бригады Евдокимова.
* * *
17.7.1987
Был на Тальме бывший капитан дальнего плавания Пожарицкий Иосиф Владимирович. Его арестовали еще в октябре 1934 года в одном из черноморских портов после возвращения из дальних стран. Он должен был в октябре 1941 года освободиться. Ему осталось всего три месяца срока, когда Пичугину не понравилась его физиономия.
Пожарицкий был интеллигентным человеком 45-и лет, за семь лет непосильного труда уже изрядно ослабленным и исхудавшим. Мне кажется, что у него даже не было 58-ой статьи. По его рассказу его посадил его заместитель, заявив, что он в каком-то зарубежном порту не ночевал на корабле.
