Конечно, не век же работать на пекарне, да к тому на довольно тяжелой работе. Я согласился, заявил нарядчику, что хочу идти на лесоповал. Дали мне пилу и топор, и я пошел с бригадой Васи.
Когда мы пришли на делянку, Вася велел мне развести костер. Пока я его разжег, несколько человек свалили для меня полдюжины деревьев. Мне осталось их только разделать и обрубить сучья. К обеду у меня была норна выполнена на 150%. До вечера я сидел с Васей и десятником у костра и покуривал махорку. Так я работал у Васи изо дня в день, получал кило хлеба и стахановские блюда.
* * *
Еще на Верх-Лозьве мне рассказывали, что на Набережной есть скрипач по фамилии Гернер, немец из села Люксембург. Он играл в столовой, за что получал дополнительный паек.
Когда я прибыл в Набережную, я узнал, что Гернер на лесоповале попал под дерево и был тяжело ранен. Я зашел и нему. Он лежал на спине без движения. У него был поврежден позвоночник. Гернер был красивым молодым человеком лет сорока, широкоплечий брюнет. Он лежал в отдельной комнате, за ним ухаживала медсестра, но настоящей медицинской помощи ему оказать было нельзя. Следовало отправить его в больницу, но он был нетранспортабельным.
Гернер обрадовался нашей встрече, он тоже про меня слышал. Но он не мог скрыть своей постоянной резкой боли и во время разговора кусал губы.
В феврале Гернер умер. Его скрипка никому не была нужна. Я ее забрал. С тех пор у меня была настоящая скрипка, а не самодельная Погжебжинского.
* * *
Вскоре после смерти Гернера меня отправили в лагпункт Усть-Ева.
Начальник Усть-Евы был некий Переверзев, о котором шла скверная слава. Он не убивал заключенных, как Пичугин, но он не допускал никаких приписок, поэтому многие голодали и умирали от истощения. От работы освобождали только при переломах костей или других увечьях, а истощение не считалось основанием для освобождения. Поэтому на Усть-Еве была привычной такая картина: бригада идет о работы тихим шагом, потому что впереди бригады идет отекший от голода и слабости человек, который уже за каждый шаг борется. Он идет с открытым ртом, выпучив глаза, широко расставляя ноги, тяжело дыша, шатаясь. Это обреченный человек. Если он еще сегодня дойдет до барака, то завтра или послезавтра он по дороге умрет, а мертвого лошадь приволочет.
На Усть-Еве я встретил Роледера. Когда я получил письмо от сестры Наташи с сообщением о ее смерти, Андрей утирал слезы. Наверное, он ее тоже любил.
Летом мы шли с лесоповала, впереди бригады шатался обреченный доходяга. Андрей был тоже очень слаб. По дороге охранник крикнул: – Привал! – чтобы переднему дать возможность прийти в себя. Мы с Андрюшей сели рядом на валяющееся бревно, он положил мне голову на плечо и как будто заснул. А когда стрелок крикнул – Поднимайся! – я толкнул Андрея и сказал: – Вставай, Андрюша. А он упал… Оказалось он умер сидя, опираясь на мое плечо.
* * *
А первая моя работа после прибытия на Усть-Еву была следующей. В лесу лежал снег по грудь. Мне дали большую деревянную лопату, и я должен был копать дорогу шириной в полтора метра по трассе, отмеченной жердями, засунутыми в снег. На второй день ко мне на лыжах подъехала Полина Антоновна. Я стоял внизу в своей выкопанной яме, а она наверху.
– Зачем ты Шитикову дал такое заявление, порочащее меня? – спросила она.
– Меня Ворошилов довел до безумия. Ведь на моих глазах погибала Наташа.
– А где она сейчас?
Я еще не знал, что она поехала к сестре в Ростов-на-Дону, а затем умерла в эвакуации. Все это я узнал только позже. Но я знал, что ей в Серове удалили матку. Это я рассказал Полине Антоновне. На нее мой рассказ произвел тяжелое впечатление.
Полина Антоновна была здесь дорожным мастером. Она мне помогала на Усть-Еве, сколько могла. Жила она с комендантом Иваном Яковлевичем Хрусталевым и имела большое влияние на него.
* * *
Хрусталев был когда-то директором обувной фабрики и получил 8 лет за большую растрату. Это был интересный человек, знаток русского фольклора, отличный организатор художественной самодеятельности. Когда он увидел у меня скрипку, то познакомил меня с гитаристом Львом Борисовичем Буряком, парнем 22 лет, отбывающим срок за грабеж с убийством. Буряк окончил десятилетку в Ленинграде, а затем связался с шалманом. Через два года я узнал, что он ограбил и зарезал кладовщика и за это был расстрелян.
А пока мы с ним каждый вечер играли в столовой, за что нам повар Костя Куракин давал добавки из остатков ужина.
А началось это с того, что меня однажды нарядчик позвал к Переверзеву в кабинет. Я тогда был очень слаб, вес у меня был без гроба 46 килограммов при росте 170 см. Я доплелся до кабинета начальника, а там стоял повар Костя Куракин, здоровенный парень, отбывающий срок за бандитизм.
Переверзев обратился к нему с бесстрастным лицом:
– Куракин, посмотри на этого доходягу. Ты его хорошо видишь?
– Хорошо вижу, гражданин начальник. – Как ты думаешь, Куракин, долго ли он будет жить?
– Я думаю, что он скоро сдохнет.
– А как ты думаешь, хорошо ли это? Кто же нас смешить будет?
– Да, гражданин начальник, плохо будет.
