– Так вот, Куракин, корми его. Это нужный человек.
Вот так мы с Буряком оказались по вечерам в столовой и давали концерты. А Куракин нас кормил, когда уже все бригады были накормлены.
* * *
Воспитателем на Усть-Еве была симпатичная девчонка из местных жителей, звали ее Галя. Хрусталев с ее помощью организовал драмкружок и народный хор. Галя нам достала ноты и какие-то водевили. Мы ставили «Недоросля» Фонвизина, я играл Вральмана. В самодеятельности участвовали 10-12 человек из молодых заключенных. В оркестре были две гитары (Буряк и немецкий меннонит Дик), две мандолины, домра и моя скрипка. Несколько раз мы устраивали вечера в столовой, где кроме зеков присутствовали Переверзев и охранники, раненые фронтовики.
Настроение у заключенных было подавленное, многие не могли справиться с нормами и голодали. Каждую неделю кто-то умирал от истощения, Многие болели куриной слепотой. Однажды после захода солнца я ничего не видел и на ощупь зашел в комнату Хрусталева. Он сказал: – У тебя ведь авитаминоз, куриная слепота!
На следующий день меня освободили от лесной работы и назначили дневальным-поломойкой в бараке. Я обслуживал полбарака, а другую половину – армянский актер Матросян. Между этими половинами жили Хрусталев и нарядчик в отдельной комнате.
Хрусталев уговорил Переверзева создать из всех нетрудоспособных доходяг бригаду для сбора подножного корма. Она собирала в лесу грибы и ягоды, которые шли в пищу. Она собирала хвою, из которой варили навар. В бараках стояли баки с хвоей и мы стали ее пить вместо воды. Даже на рыбалку послали этих слабосильных, и они два раза привозили по возу свежей рыбы, пойманной мордами. Благодаря этим мерам многие выздоровели, и я тоже вылечился от куриной слепоты.
К концу лета к нам забрел начальник санчасти отделения, некий Генкин, врач из Москвы. Он с семьей эвакуировался на Урал и устроился на работу в Севураллаге НКВД.
Генкин зашел ко мне в барак, остановился и спросил, кто здесь убирает. Я представился. Тогда он сказал:
– Разве это пол? Это половая болезнь!
Когда он ушел, Хрусталев мне сказал:
– Не старайся! Шут с ним с полом. Он сгниет здесь в тайге, лишь бы ты остался живым.
В конце августа Хрусталев подал заявление с просьбой отправить его добровольцем на фронт.
Через 4 года в Сосьве я встретил освободившуюся Полину Антоновну. Она мне со слезами сообщила, что Иван Яковлевич погиб на фронте.
* * *
26.7.1987
В мае 1942 года на Усть-Еве скоропостижно умерла от воспаления легких медсестра Таня Андреянова.
Ей было 25 лет, когда ее, учительницу русского языка, арестовали за анекдот, который она рассказала в учительской и, без суда, по постановлению «тройки», ей дали десять лет.
Впервые я ее увидел в энгельсской тюрьме. Это была среднего роста, стройная, миловидная блондинка, всегда веселая, жизнерадостная певунья; при всей ее непосредственности и общительности она излучала такое наивное целомудрие, что даже уголовники при ней не смели ругаться матом.
В Савиново, после того, как афериста «фельдшера» Деева отправили на лесоповал и меня освободили от кратковременной медицинской карьеры, на должность «лекпома» был назначен врач Ивашкевич, породистый поляк 40 лет. Почти три года Таня у него работала медсестрой. В начале 1941 года, когда я в Ликино находился между Верх-Лозьвой и Тальмой, Ивашкевича отправили неизвестно куда.
Я помню, как я с Таней сидел на скамейке перед женским бараком, и она вдруг горько заплакала:
– Мы ведь хуже крепостных! Даже рабы имели право любить рабыню, а мы этого права не имеем?
Да, нас беспощадно преследовали за «связь с женщинами», и особо преступным нарушением режима считалась постоянная связь, любовь, в то время как на разовые, скотские встречи начальство закрывало глаза.
В Усть-Еве я снова встретил Таню. Она мне рассказала, что Ивашкевич находится в другом отделении Севураллага, кажется, на Лупте, и сумел через охранника, прибывшего оттуда, передать ей письмо, в котором он ей клянется, что останется ей верным и они поженятся, когда в 1947 году кончится их срок. Оба они отбывали по 10 лет по 58 статье.
– Ведь пять лет прошли, как один день, – сказала Таня со счастливой улыбкой на исхудавшем лице. – Осталось еще только пять лет.
А вскоре после этого она простудилась, лежала трое суток без медицинской помощи с высокой температурой и умерла. Ее зарыли где-то в тайге.
* * *
На Усть-Еве я подружился с бывшим австрийским военнопленным Густавом Шроммом, родом из Вены, район Оттакринг. Ему было 20 лет, когда его в 1914 году мобилизовали на русский Фронт, где он в 1916 году попал в плен. Здесь он полюбил русскую девушку и в 1918 году, когда все пленные возвращались домой, остался у своей жены, с которой он прожил почти 20 лет, когда его в 1937 году арестовали и без суда отправили на Урал. Ему было почти 50 лет, когда мы с ним познакомились. Он был очень истощен, изнурен тяжелой работой. Иногда он получал письма и посылки от своей жены, но это его не радовало. Он сидел перед убогой посылкой с поникшей головой и говорил: – Она же сама голодает, мне это в горло не лезет.
