Даже если не все так ограничены, как он, Лена все равно столкнется с этой проблемой: детский труд приносит доход, без которого большая часть семей в деревне обойтись не может.
Тогда Прити рассказывает ей о Камарадже, бывшем главе штата Тамилнад, который в свое время много делал для обучения детей из малоимущих классов, обещая обеспечить каждого школьника бесплатным питанием.
Лена берет эту идею на вооружение. Если этого окажется мало, она удвоит ставку и пообещает мешок риса в виде компенсации за недозаработанные семьей деньги. Она пойдет так далеко, как будет нужно. Рис против школьников – торг нестандартный, надо признать. Ну и пусть, она вступила в борьбу, теперь цель оправдывает средства.
На следующий день она снова идет к Джеймсу. Тот, в ярости от того, что снова видит ее на пороге, раздраженно отвечает, что ему нужен не рис, а дешевая рабочая сила! Лена упорствует: «Школа – это обязательно, – кричит она, – а детский труд запрещен! Это закон!» Джеймс презрительно оглядывает ее с высоты своего роста. Кто она такая, чтобы учить его? Да знает ли она, что им тут приходится выносить? Он потерял в море двух сыновей и тем не менее каждое утро выходит в море на лов, несмотря на опасность, потому что ему надо кормить семью! Холи, может, и работает, но она ни в чем не нуждается. А на закон ему наплевать, из закона каши не сваришь. С этими словами он гонит Лену из
Вернувшись к Прити, Лена разражается слезами. Она все испробовала, но перед ней стена. Открыть школу без Лалиты – немыслимо: все ради нее и задумано. Лена злится на себя за то, что проиграла. Пробежала целый марафон, а за несколько метров до финиша рухнула… При виде ее отчаяния Прити приходит в голову интересная мысль. Она предлагает отправить в дхабу свою бригаду с «десантом устрашения». Разгромить
Впечатляет, Лена согласна, но погром в дхабе – это не вариант! А тем более избиение Джеймса! Это только усугубит ситуацию. Лишившись источника доходов, семья окажется на улице – и Лалита вместе с ними. Лена против применения физической силы: это возможно в особых случаях, вроде тех, о которых рассказала Прити, но не здесь. Насилие – это всегда поражение, говорит она; на таком фундаменте школу строить нельзя.
За неимением лучшего, она решает подать жалобу в ближайший комиссариат. Этот шаг тяготит ее, но она не видит другого решения. Она входит в здание, настолько ветхое, что кажется, будто оно предназначено к сносу. Внутри возбужденная толпа посетителей теснится перед единственным окошком, за которым сидит пузатый полицейский с пустым, равнодушным взглядом. Вокруг него толкутся нищие, арестованные за кражу, два человека, без конца осыпающие друг друга ругательствами, велорикша, попавший в аварию и показывающий на свой сломанный транспорт, стоящий у входа, какой-то потерявшийся старик, два голландских туриста, у которых украли паспорта, а также цыганка, поносящая на чем свет стоит группу хиджр[14], которые ее якобы сглазили. Лена прождала несколько часов, после чего ее наконец направили в маленький кабинет, заваленный бумагами, где сидел офицер и жевал бетель. Слушая ее со скучающим видом, он то и дело хватался за стоявшую у его ног корзину для бумаг и сплевывал туда кроваво-красную слизь. Лена с трудом сдерживала рвоту, а тот тем временем напечатал документ, поставил на него печать, а затем сунул в ящик стола, где, как она догадалась, он так и останется.
На следующий день, придя в штаб-квартиру, она увидела там разъяренного Джеймса, который, стоя посреди стройки, ругался с Прити, всячески оскорблял ее и грозил ей кулаком. Работа вокруг них встала: девушки из бригады окружили свою предводительницу, которая, будучи не робкого десятка, орала в ответ чуть ли не громче своего обидчика. Лена тут же вмешалась. «На дхабу ночью напали! – вопил Джеймс. – Все окна побили!» Он уверен, что это дело Прити и ее команды. Соседи видели ночью на улице черно-красные силуэты, как раз после нападения. Предводительница и не думает отпираться. В бешенстве она отвечает ему в том же тоне, обзывая его то эксплуататором, то оппортунистом, то трусом.
