Лена спускается по лестнице, но тут вдруг гремят выстрелы. Сначала она думает, что это взорвались петарды, брошенные во двор каким-то шутником, но почти сразу раздаются крики ужаса, от которых кровь стынет в жилах. Она сразу понимает, что услышанные ею сухие, резкие, четкие звуки – это именно выстрелы, произведенные из какого-то огнестрельного оружия. На первом этаже царит паника. Все, кто может, устремились наверх, чтобы спрятаться в классах, туалетах, технических помещениях, кабинете труда, котельной. Лена чувствует, как чья-то рука вцепляется в нее, тянет в сторону лаборатории, из которой она только что вышла. Это ее коллега, Натали, схватила ее и тащит за шкаф. Оттуда, где она оказалась, Лена может видеть только небольшую часть коридора, остальное скрыто зловещим силуэтом скелета, за которым они спрятались.
Мрачное предзнаменование.
Она знает: Франсуа там, внизу.
Вскоре наступает тишина, но не та тишина, которая успокаивает, а тревожное затишье, в котором слышится эхо разыгравшейся трагедии. Дальше все происходит как в замедленной съемке, как в кошмаре наяву, из которого Лена хотела бы, но не может вырваться. То, что она увидела, спустившись на первый этаж, навсегда останется в ее памяти. Безжизненное тело Франсуа, лежащее посреди вестибюля рядом с заместителем директора, которого пытаются реанимировать спасатели, в окружении размытой толпы, состоящей из шокированных преподавателей и окаменевших от ужаса учеников.
Его зовут Люка Мейер. Здесь все его знают. Лена уже два года общается с ним на уроках английского. Она и с родителями его знакома. Ничем не примечательный подросток – по крайней мере, до сегодняшнего дня он был таким. Объясняя его поступок, СМИ постараются нарисовать образ ранимого, замкнутого мальчика. Классифицируют его, приклеят ярлык в тщетной попытке объяснить, сделать понятнее то, что произошло, – как ни странно это звучит. Правда страшнее: Люка не психопат, не шизофреник.
У него есть друзья, личная жизнь, которую некоторые назовут нормальной. Он вполне интегрирован в общество. В его жизни не было ни психических травм, ни дурного обращения, ни каких бы то ни было злоупотреблений.
Потом чего только ни будут о нем рассказывать. Специалисты вспомнят о разводе его родителей, о его конфликтах с отцом, о кризисе переходного возраста, влиянии фильмов и видеоигр, о неадаптированности школьной среды, неприятии любых воплощений авторитета… Пойдут разговоры о сложном сочетании семейных и индивидуальных факторов, а также факторов, связанных с окружением. Много ученых слов, а смысл один – что, в сущности, ничего не известно. Реальное положение вещей не поддается никакой классификации.
Все, что происходило в течение предшествующих недель, будет просеиваться сквозь мелкое сито: конфликт с заместителем директора из-за конфискованного мобильника, дисциплинарная комиссия, временное исключение, естественно, спровоцировавшее чувство несправедливости и унижения. Ничего особенного, по правде говоря. По какой же причине юноша в последний учебный день вернулся, чтобы отомстить, предварительно украв охотничий карабин своего отца? Он направлялся к кабинету замдиректора, когда Франсуа вмешался, чтобы попытаться его урезонить. Почему Люка начал стрелять – неизвестно.
Кто совершил ошибку? В какой момент? Могло ли быть иначе? Этот вопрос будут изучать и анализировать специалисты всех направлений, копать вглубь и вширь, высказывать каждый свое мнение. Журналисты будут днями напролет освещать это событие: репортажи, обсуждения, телепрограммы с интервью и свидетельствами очевидцев.
Но для Лены жизнь рухнула. Сначала был страх, неверие, гнев, потом – всё. Следующие несколько недель она живет за закрытыми ставнями. Сидит дома, выключив радио и телевизор, которые без конца возвращают ее к трагедии. Родные, коллеги, друзья шлют ей на телефон сообщения со словами поддержки, но они не в силах ей помочь: наоборот, они все время напоминают ей о случившемся. Ей трудно сосредоточиться на чем-то; ее мозгом овладели факты, поселились в нем, захватили его… Из-за приступов тахикардии она подолгу не может уснуть. Она тонет в океане мыслей, постоянно пережевывая случившееся, задаваясь разными вопросами: что ей следовало бы сделать, что она должна была бы увидеть, чего не смогла разглядеть в поведении подростка? Она была против его исключения, она так и сказала, хотя и не подозревала, какие последствия будет иметь решение, которое дисциплинарная комиссия все же утвердила.
