Опять я смотрел на своих спутников, пытаясь оценить их способность выдержать предстоящие невзгоды. Оба были миниатюрные, 20-летние, ростом в 5 футов, с желтой кожей – типичные эскимосы. Но за пять месяцев лица у них изменились, приобретя черты куда более взрослых людей, проживших тяжелую жизнь. Солнечные лучи, отраженные от снега, обожгли кожу. Работа при недостатке воды и пищи иссушила их тела. Лица сморщились и потемнели, как мороженые красно-коричневые яблоки. Я вел детальные записи о физическом состоянии – слишком пространные, чтобы приводить их здесь. Кожа сморщилась, но она не была дряблой, а плотно держалась на том, что осталось от тканевого слоя, слабо скрывающего выпирающие кости. Опираясь главным образом на наблюдения за наполненностью пульса и упругостью мышц, я сделал вывод, что запаса сил хватит еще на несколько недель трудных приключений.
Наши 11 верных ездовых собак находились в таком же плачевном полуголодном состоянии, как и мы. Это все, кто уцелел из 26 сопровождавших нас псов, остальные были съедены. Мы любили этих исхудавших косматых воинов, знавших лучшие дни. Эти потомки полуприрученных волков продолжали спасать нам жизнь. Каждая собака была личным другом одному из нас. Они выглядели безвольными и равнодушными, и это отсутствие командной энергии сильно удручало нас. Неделями собаки ходили с опущенными хвостами и, когда по всем признакам должен был возникнуть шум драки или энергичный вой, они только скулили приглушенными голосами. Если у эскимосской собаки пропадает голос и она перестает драться, жизнь теряет для нее смысл.
Наши пожитки были невелики. Однако теперь все имущество требовалось оценить с точки зрения той пользы, которое оно может принести, чтобы продлить нам жизнь. Занимаясь этим делом, мы с радостью заметили, что погода, суля надежду, проясняется. Наша одежда представляла собой оборванные меховые костюмы. Запасной одежды не было, залатать старую было нечем. Обветшалые спальные мешки из оленьих шкур скоро должны стать кормом для собак, то же касалось обуви и рукавиц.
Палатка из шаньдунского шелка под воздействием снежных зарядов и яркого солнца потеряла прочность. Была еще пара нарт из крепкого гикори; это дерево, как нам еще предстояло узнать, составляло главное наше богатство. Наша жизнь зависела от двух винтовок и примерно сотни патронов для добычи пищи. Одна винтовка – «ремингтон» 22-го калибра, другая – 45-летний «шарп». Несколько банок вяленого мяса с жиром, которое мы называли пеммиканом, – вот все, что у нас осталось. Этого хватило бы всего на несколько дней. Чтобы добыть воду, приходилось топить снег или лед. У нас сохранилось 710 спичек[75]. Мы располагали керосиновой лампой, но горючее почти закончилось. Кроме того, в наличии были алюминиевые миски, перочинные ножи, хорошие складные пилы и ремонтный комплект для починки нарт и одежды.
В качестве пола в палатке использовалась сложенная брезентовая лодка. Перечисленное снаряжение и составляло теперь все наше богатство, от разумного использования которого зависело, будем мы жить или нет.
Как минимум на 600 миль в округе нельзя было найти других людей – даже диких эскимосов или индейцев. Таким образом, надежды, что нас спасут, не существовало. Ближайшая перспектива была унылой, а отдаленное будущее сулило поражение.
Впрочем, мы могли отдохнуть, прикрыв глаза, и это было уже немало.
Как часто тихое блаженство в предчувствии конца и мрак смерти соединяются, чтобы даровать умиротворение тем, кто должен перейти в царство вечности! Эта мысль сопровождала меня, доставляя некое утешение, пока глаза беспокойно открывались и закрывались, а сам я находился в состоянии полужизни-полусмерти.
В таком настроении смеси отчаяния и надежды мы ворочались в палатке с боку на бок. Никто не произнес ни слова, но наши обеспокоенные лица были весьма выразительны в этой мертвой тишине. Шелк палатки превратился в марлю. Через него мы видели и чувствовали приговор холодного и безжизненного мира.
Неожиданно донесся какой-то звук. Мы повернули головы. Округлили глаза. Навострили уши. Мы были в полудреме, но и выстрел не мог бы удивить нас сильнее. Раздался еще один звук, за которым последовала серия мягких, серебристых нот – песня существа, которое могло спуститься с небес. Я внимал ей с наслаждением. Мне казалось, что я сплю. Прелестная песня продолжалась – я лежал, как зачарованный, и не мог поверить, что эта неземная мелодия принадлежит нашему миру, пока шест палатки слегка не вздрогнул. Затем над нами послышался трепет крыльев. Это была птица: свою божественную песню пела пуночка – первые звуки жизни, услышанные за многие месяцы.
Мы вернулись к жизни! Слезы радости катились по нашим измученным лицам. Если бы я только мог поведать о воскрешении души, которое пришло с первой нотой этой птичьей трели, о том новом интересе к жизни, который она принесла, я бы чувствовал себя способным на сверхчеловеческое умение выражать свои чувства.
