Об этом Библия и другие религиозные книги и религиозный фольклор дают единственную точку зрения. Научные исследования здесь мало помогают. Множество противоречивых старых и современных представлений сбивают с толку и мешают увидеть эту допускаемую в общем виде жизнь по ту сторону. Но когда я пытался сейчас рассмотреть это неизвестное за великим водоразделом, я чувствовал уверенность, что загробная жизнь возможна. Для меня и моих эскимосских спутников жизнь после телесной смерти была понятием, предполагающим свет жизни, послесвечение огня, которое нужно каким-то образом снабжать горючим, чтобы оно продолжалось в другом мире.
И когда, руководствуясь этой мыслью, я пытался представить себе потусторонний мир, вечная жизнь за синью неба становилась для меня пленительным исследованием. Это стоило заплаченной цены – стоять у ворот смерти, чтобы ощутить покой и вдохновение от нового образа мыслей. Светоч жизни, подобно солнечному лучу, живет вечно, но полную формулировку этой гипотезы отложим на другое время.
Радуясь новым мыслям и новым представлениям, я ворочался с боку на бок с закрытыми глазами, чтобы не видеть враждебного окружения. Заснуть было теперь легко. Спустя час или два я проснулся, чувствуя себя намного лучше. Дрожь и мрак наступающей смерти рассеялись. Я откинул мех с лица. Вокруг все сияло. Падал редкий снег. Температура чуть ниже точки замерзания. Лагерь был холодный, но сухой. Меж облаков ненадолго проглянуло солнце. Широкие полосы солнечного света излучали радостное тепло. Этук и Вела уже проснулись. Этук выглядел унылым и смирившимся. Вела был бодрый и возбужденный, с горящими глазами. Тишина. Ни разговоров, ни ветра; между ледяных утесов не раздавалось ни звука. Новый мир ледяного великолепия предстал перед моими глазами.
Но на лице Этука, как я заметил боковым зрением, было выражение полного отчаяния. Из уголков его полузакрытых глаз сочилось холодное вещество смерти. Вязкие, маслянистые слезы катились по бесчувственному лицу. Эти полузамерзшие слезы, падая, запутывались сгустками в его длинных черных волосах. Нельзя было придумать более убедительной картины безысходной печали по поводу окончания жизненного пути.
В наших несчастьях мы никогда не теряли уверенности в себе – все трое одновременно, что давало весьма удачное для нас различие мнений по поводу той или иной ситуации. Мы много раз попадали в такие переделки, когда гораздо труднее выжить, чем умереть, всем разом закрыть глаза и перестать сопротивляться, отказавшись от права на жизнь. Но когда у одного иссякал запас энергии, двое других находили повод для радости. Так же было и в тот памятный день. Я уже миновал стадию обреченности, в которой мы пребывали в последнее время.
Вела замышлял что-то, и я не знал, что именно. Я поднялся, чтобы одеться и как-то подбодрить Этука. Когда я встал, Вела сказал: «Aureti» (тихо). Я снова лег без всяких возражений. Несколько чаек плавали за ближайшими камнями. Тогда я заметил, что Вела держит конец веревки от силков. Он резко дернул за веревку и подтянул двух жирных чаек. Ловушка из нескольких петель опять была разложена, и через несколько минут была поймана еще одна чайка. Теперь у нас было три чайки – по одной на брата. Нас ждал неплохой обед.
Затем мы все поднялись, отряхнули с одежды снег и начали обсуждать, как мы съедим новую добычу. У нас было немного тюленьего жира, несколько сухих костей и остатки мха. Вскоре в импровизированном очаге среди камней горел огонь. Чаек выпотрошили, сняли кожу с перьями и уложили в котелок. Через час мы имели полный котел замечательного бульона и мяса. Ожидание близкой смерти на время исчезло.
Новые решения были приняты, разработаны планы, как лучше приспособиться к новой активной жизни. В предвидении возможной гибели желание выжить получило новый импульс. Все вещи были упакованы и надежно закреплены в лодке, и мы опять отплыли, чтобы оказаться в новой земле обетованной на западе, на этот раз обласканные солнцем и тихим морем.
И теперь, пока мы гребли в полыньях между расходящимися ледяными полями, каждый думал о чем-то важном, привлекающем внимание. Мне казалось, что в любой картине жизни необходимо улавливать истоки смерти, которую стоит рассматривать как направляющую силу, позволяющую извлечь все лучшее из бытности до наступления печального конца. А самое главное – то смиренное ожидание смерти, в котором я пребывал несколько дней, теперь предлагало новое торжество жизни, новое пробуждение или возрождение, аналогичное воскрешению.
Штормовое море вздымалось тяжелой зыбью. Волны бесновались до самого горизонта. В начале сентября, продолжая тщетные поиски пищи вдоль южного берега пролива Джонс, мы огибали все скалистые бухточки и мысы. Случись что с нашим хрупким суденышком, на котором мы бросали вызов океанским штормам и невидимым ледяным подводным пикам, на земле всегда можно было найти пристанище.
Мы смастерили грубое оружие и приготовились к атаке. Мы голодали, но ни на суше, ни в море не было ничего живого.
