Возвращение в Михайловское полностью

– Если нужен революционный конвент – пусть будет конвент! – сказал Пестель жестко. – Франция благоденствовала в годы правления конвента. Все мы боимся признать – но это так!

– Тут, извините, не соглашусь с вами!..

Пестель был единственным человеком, которому Александр поведал откровения старика де Будри, который преподавал у них в Лицее французскую словесность и по совместительству был брат Марата. Да, так! Представьте себе… Профессор российского императорского Лицея – во Франции был братом Жана-Поля Марата!

«Бывают странные сближенья…» Кто это сказал? Ах, да, у Грибоедова! Де Будри как-то не выдержал и стал рассказывать им – нескольким лицеистам, к которым питал доверие: Пущину, Дельвигу, Александру… Кажется, Кюхельбекер был. Где-то в середине нечаянно присоединился Суворочка – Вольховский – и тоже слушал внимательно. Старик пытался защищать брата – он любил его. По его словам – Марат на деле был не такой уж злодей, как его рисуют – и вовсе не мизантроп. Просто время повернулось. Он был врач, видел много горя. Жалел несчастных – вот, все: жалел людей, и ради этой жалости считал нужным…

Об этом разговоре Александр не говорил никогда своим политическим друзьям – вдруг как-то всплывет, откроется? – кто-то перескажет кому-то, – он всегда опасался за тех, кто открывался ему, как де Будри. Но тот вскоре умер, и ему уж ничего не грозило…

После, когда стряслось то, что стряслось, – Александр никак не мог простить себе, что Дельвигу в разговоре, шутя, назвал своего кишиневского собеседника – «полковник Риэго»[37]. – Неужли накликал? – он был суеверен до ужаса.

– Я не хотел!.. Я не хочу быть пророком! Тем более – в своем отечестве! Мое отечество не любит пророков!

А то, почему его занимала сцена из глупого либретто (какую могла спасти лишь музыка Россини) – объяснялось легко: ему надо было сочинить бегство Отрепьева в Литву через границу. «…путь безумца лежал через Литву. Там древняя, естественная ненависть к России всегда усердно благоприятствовала нашим изгнанникам…»

Автору драмы нужна была решимость Отрепьева – и значит, столкновение со стражей, посланной за ним… Историк очень напирал на волю Судьбы и Провидения… Может быть. Так сделаем, чтоб сработала судьба!

Отрепьев бежал вместе с чудовскими: священником Варлаамом и крылошанином Мисаилом Посадиным.[38] Монахи – люди пьющие, особенно беглые. Значит, корчма… И первой фразой пришло: «Выпьем, поворотим и в донышко поколотим!» – самому понравилось. Впрочем, Александр никогда не верил до конца, что Лжедмитрий был, и вправду, чернец Чудова монастыря. Писец при патриархе Иове. Он просто принял эту схему историка – за неимением другой. Карамзин не знал – каким точно путем бежит Отрепьев. Никто не знает. Просто был путь легко представимый – то, что на поверхности. Где стояла та корчма? Где-то под Смоленском. Отрепьев шел наверняка в Польшу через Украйну, Киев. (Где он, кажется, впервые, заявил себя – в монастыре – как чудом спасшегося царевича Димитрия.) Через землю Северскую и запорожские курени казачьи… Недаром он нашел там после много соумышленников. И явился в свой час на Русь не только с поляками – но с целым казачьим войском. И верно, не с одними донцами.

Сцена будет прозою – как у Шекспира проходные сцены. Бытовые. Отрепьев в корчме. Не пьет, ведет себя смирно. (Это нужно отметить – его сдержанность.) Монахи выпили, стали петь.

И Отрепьеву: – Что ж ты не подтягиваешь и не потягиваешь? Навязался нам в товарищи!.. – сомневаются. Кто он и что? Почему смиренен? Правильный человек – тот, кто не смиренный. (Это тоже – особая черта, чисто русская!) Уже зацепка. Но Отрепьев подбирается к молодке-хозяйке. Тут все сразу ясно. «Да ты к хозяйке присуседился?» Где баба – там резон. Сам Отрепьев в растерянности. Попытался расспросить, куда ведет дорога мимо корчмы?

Хозяйка. В Литву, мой кормилец, к Луевым горам! – Но (поясняет) – кругом заставы. Кто-то бежал из Москвы!..

Отрепьев. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! (Считалось, что Годунов отменил Юрьев день.[39])

Входит стража – приставы. Им, соколикам велели сыскать, но кого не знают, в пути забыли… Или тоже вкусили змия зеленого. Дали бумагу с собой, с приметами – да читать не учены. Кто вызовется?..

Подбираются к монахам:

– Что, отцы мои? Каково промышляете? (Первый пристав).

Монахи жалятся на жизнь: – Плохо, сыне, плохо! Ныне христиане стали скупы. Деньгу любят, деньгу прячут!

Это уже хорошо! – Им дают бумагу. На всякий случай сознаются неграмотными. Русский так устроен, чтоб подальше от власти. На всякий случай. Кого-то ищут, и Бог с ним! А мне зачем?..