Возвращение в Михайловское полностью

Отрепьев берется прочесть… И вместо своих примет – вычитывает портрет бедного Варлаама. Прекрасно! (Урок: надо брать свое – там, где оно лежит. Тем боле – если плохо лежит!)

«А лет ему вору Гришке отроду за 50, а росту среднего, лоб имеет плешивый…»

Хватают Варлаама, но он сопротивляется:

– Отстаньте, сукины дети! Что я за Гришка? Давно не читывал и худо разбираю, а тут уж разберу, коль дело до петли…

(Читает). А лет ему… отроду 20… Что, брат, где тут 50?..

Пристав. Да, помнится, 20. Так и нам было сказано!

Варлаам. А ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой… Волоса рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая…

Далась ему, Александру, эта бородавка! Отрепьев выхватывает кинжал и бросается в окно… Все!

Сценой он остался доволен. Он сам смеялся, перечитывая ее. И представлял себе, как будет смеяться Вяземский. И видел наглые розовые пятки братца Льва, который бухнется на его кровать читать и хохотать.

Потом, захлопнув тетрадь – быстро оделся, взял коня и помчался естественно в Тригорское. Там, отдав кому-то повод, поднялся к дому. И понял, что к обеду опоздал. Целая толпа женщин, с обеда – уже высыпала на солнышко, на крыльцо, – а крыльцо было широкое. Одни женщины. Нет, потом он заметил где-то в сторонке Алексиса Вульфа… Все взирали на него почему-то с интересом. Сперва он увидел всех, знакомых. А потом только одну – незнакомую. Оленины, игра в шарады, Клеопатра. Боже мой, как давно! Неужели? Фигура и впрямь была похожа на ту… Но глаза… Нет, он совсем не разглядел сразу – ни глаз, ничего… Просто – там, где лицо – луч солнца, и только.

Он понял, что пропал, И все сразу поняли. Это бывает неотвратимо, как бездна. Пропал, пропал!.. Пришел конец – и все тоже поняли. Его счастливому покою, его блаженству, которого он не заслужил, быть может, – конец, которого не ждал – и даже не хотел. Его остановке, станции в лесу… конец, конец! А вокруг были Татьяна. Ольга…Нет, разумеется – Анна, Зизи, Прасковья Александровна… Нетти. («За Нетти сердцем я летаю…» Вот и отлетался!) Маленькая девочка Мария, которая собиралась за него замуж… Рассыпалась сень его девушек в цвету. Пропал, пропал! И все стояли кругом и смотрели во все глаза. На него и на женщину перед ним…

Ему протянули руку, и он смиренно склонился к этой руке, не смея поднять глаз.

В ушах пропело хоралом: Анна Петровна Керн.

Схолия

«Мышцей бранной», разумеется, очень плохой стих! Но в данном случае говорит о том, как он дорожил этой «своей родословной». «Водились Пушкины с царями, – Из них был славен не один…»

«Ты мастерски оправдываешь свое чванство шестисотлетним дворянством, но несправедливо. Преимуществ гражданских не должно существовать, да они для Поэта Пушкина ни к чему и не служат…» – не один Рылеев дивился этому, даже, кажется, князь Вяземский подсмеивался. Странно, как поэт такого величия мог всерьез гордиться чем-то, что вовсе не зависело от него! Хотя… для Пушкина, пожалуй, это означало нечто другое. Утверждение аристократического начала самой поэзии. Так же, как его упорное утверждение Красоты вокруг себя…

** «Бренчат кавалергарда шпоры, – Мелькают ножки милых дам… « К этому стиху – строфа XXVIII Первой главы «Онегина» – в рукописи, было Примечание автора: «Неточность. – На балах кавалергардские офицеры являются так же, как и прочие гости, в вицмундире и башмаках. Замечание основательное, но в шпорах есть нечто поэтическое».

Здесь тоже – неточность, вероятно. Девочки и барышни съезжали с горок и катались на катках – скорей, в зимних капорах, и это было куда более одноцветное зрелище. Но в вязаных шапочках… в шапочках «есть нечто поэтическое»!

*** Имя Риэго ныне позабыто в России – не знаю, как в Испании. А жаль! Если вспомнить, что вся подготовка первой русской революции – дворянской – пусть, проигравшей, но все-таки революции – была, так или иначе, замкнута на этой фигуре, проходила под знаком этого имени, на примере Риэго – как в положительном смысле, так и в отрицательном.