Полковник Рафаэль Риэго – активный участник испанской герильи – сопротивления Наполеону, – после поражения французов, фактически взял власть в Испании в пользу Конституции. Но потом, будучи председателем революционных кортесов – поверил королю Фердинанду VII, признал конституционную монархию и примирился с королем. Во время торжественного возвращения монарха в Испанию сам встречал его и шел рядом с его конем, придерживая стремя… В итоге был обманут, войска его были разбиты при помощи французских оккупационных войск, а он сам арестован, осужден и удавлен гарротой – 7 ноября 1823 г. Вдобавок перед казнью был отравлен каким-то снадобьем, и герой войны, председатель парламента Испании – ехал к месту казни жалким безумцем с качающейся головой. Самодержавие показало, как оно поступает с теми, кто пытается чуть окоротить его власть.
Героический поход колонны Риэго – сперва всего в один батальон – и победа его, и созыв парламента – были вдохновением Сергея Муравьева-Апостола и других революционеров российских (первый и второй Белоцерковские планы Южного общества). Поражение и казнь Риэго привели к трагическим сомнениям в избранном пути – к депрессии и неверию в победу даже самого Пестеля, который едва не решился на открытый разговор с Александром I. Отрицательный пример доверия Риэго к королю приводили на следствии декабристы в оправдание своих действий.
Страдальческая тень полковника Риэго неслучайно начинает нависать над Пушкиным в Михайловском и над нашим повествованием.
Но покуда еще только июль 1825-го…
Прежде, верно, надобно уяснить себе его представление о красоте. И вообще, представления, свойственные времени и, конечно, его кругу. Эротическое начало не терпит уравнивания – оно различается по месту и времени. Красота славилась во все века, но в иные бывала даже чем-то мистическим (вспомним эпоху рыцарства) или напряженно-мистическим – то есть вызывала в обществе напряжение, сродни религиозному. Беремся утверждать, что на том отрезке истории – и в том круге, о котором идет речь, дело обстояло именно так: Красота владела умами. Мужчина, покоривший Красоту – подтверждал тем самым свое значение в мире и значительность своих внутренних качеств. Красота завоеванной им женщины была для него тщеславием – не в одном лишь эротическом плане, – но, в духовном (что самое интересное!). Она словно удостоверяла его ум или талант. Бездарности возносились и даже причислялись к умствен ной элите – за счет красивых женщин. Число полоненных красавиц сравнивалось по значению с числом выигранных сражений на поле битвы или числом поединков в дуэлях со смертельным исходом. Красота все списывала – все грехи, – и вместе объясняла все… И только одно условие: она обязательно должна быть заметна. Общепризнанна. Броса ть ся в глаза… «Ну, да Валери молода, у нее живая физиономия, но ее никогда не заметят!» (говорит не без горечи герой романа г-жи Крюденер о своей жене). Вполне привлекательные девушки считались в свете дурнушками, если не было общего признания. «Если она по-вашему так красива – так почему ж ее не расхватали?» – обычный светский приговор. Речь шла не просто о красоте – но о красоте вызывающей.
Некоторые исследователи (Набоков) считают, что Тригорское было полно непривлекательных девиц. Это не совсем так, это – ошибка, грустная. Просто барышни Тригорские не обладали красотой столь заметной, и нельзя сказать, чтоб славились своей красотой – вот и все.
Ум мужской тоже кое-что значил до поры – до той катастрофы, какую потерпело общество в середине третьего десятилетия того века – и умные мужчины котировались в свете не меньше, даже больше порой – чем красавцы. Багратион, с его огромным, хищным носом, над которым он первый и смеялся, женатый на известной светской красавице – это не был неравный брак, это было нормально. И для многих других прелестниц у княгини был муж завидный. (Другое дело, что супруги после разъехались по причине других несходств.) Ум или доблесть сами по себе тоже кое-что значили и словно приравнивались к Красоте.
Но это несло на себе печать еще одного важного заблуждения эпохи. Внешность человека считалась
