«Я родилась под зеленым штофным балдахином с белыми и зелеными страусовыми перьями по углам…» Она была памятлива и была уверена, что помнит эту кровать и этот штофный балдахин, но это был вовсе другой балдахин – с кровати ее бабки. И помнила всегда, что тетушка Прасковья Александровна иногда не отпускала к ним кормилицу, которая была у них на двоих с Анной Вульф. Хотя, разумеется, знала это только по рассказам, да и то, вряд ли им можно было верить. Они с Анной Вульф родились с разницей в три месяца – Анна Вульф раньше, их купали в одном корытце, и они иногда, повзрослев, подшучивали друг над другом: «Посмотрим, что ты вынесла из того корыта, в котором нас обеих купали!» – когда надо было что-то сделать или решить. Анна Вульф была полячка по матери (Вындомская), а другая Анна – по отцу, нет, наверное, все-таки, по деду – Полторацкому, потому что бабка со стороны отца была типичная русская, и имя носила экзотическое – Агафоклея – она была из семьи Шишковых. Дед умудрился как-то незаметно сойти в Аид, не оставив по себе памяти – ни доброй, ни злой, зато бабка была ой как заметна! Она была красавица и была неграмотна. Она родила деду, Бог знает, сколько детей, а схоронив мужа, будто из протеста судьбе – ушла в тень, улеглась в постелю, из которой больше не вылезала – огромная кровать, четырехспальная с шишечками и перьями по углам и под зеленым балдахином, – и из этой кровати продолжала вести торг с жизнью – распоряжаться всеми своими имениями – о десяток тысяч душ или того больше, и своими детьми, числом не меньше двадцати – и всегда была успешна во всех делах, светлая ей память! И не терпела расхлябанности и не терпела невезения. И жестоко корила несчастного Анниного отца, который вечно во что-то ввязывался. Он в войну разорился в первый раз: придумал сварить бульон, для армии – заложил имение, чтоб изготовить этот бульон и повез к войскам, но интендантство… («Ворюги! – кричал отец. – Ворюги!.. Когда наши солдаты, не щадя живота свого…» – дальше шел чувствительный патриотический взрыв.) Интендантство бульон не приняло – его пришлось вылить вместе с видами на обогащение. (Она всю жизнь думала, что с этого бульона и начались ее злоключения, она даже вслух сетовала иногда, что в этом бульоне были сварены ее надежды.) И она помнила – как бабка кричала на отца – со своей кровати. – Возле этой кровати под балдахином с шишечками и страусовыми перьями разных цветов – и поднималась в первые годы маленькая девочка с огромными глазами.
С мадемуазель Бенуа им обеим было хорошо, и ей хорошо было с Анной Вульф. Они вместе мечтали, и мечты их были прекрасны, как все девичьи мечты. В мечтах их ждала естественно высокая судьба, полная великой любви, и блестящее супружество. И они удивлялись нимало, когда кто-то не хотел признать, что они созданы именно для этого. Однажды, в зиму, с их дальней родственницей Екатериной Федоровной – приехали двое ее сыновей – Никита и Александр Муравьевы – и умудрились весьма раздражить наших девиц тем, что вовсе не обращали на них никакого внимания, занятые серьезными разговорами. Как нарочно, когда появлялись девочки – они заводили речь о чем-нибудь таком, чему барышень учить в те времена было не принято… о Катоне, Цицероне или о диалоге «Федр» Платона. Мадемуазель Бенуа приохотила девочек к чтению рано – по-французски, разумеется; учить их русскому приезжал на свои летние вакации студент из Москвы, – но это было другое чтение: чувствительное.
