Зачем? Ничего интересного. И вы все скрываете, с какой планеты пришли, чтоб мы однажды не настигли вас. А правда, откуда вот вы, перелетное виденье? Может, с Сатурна? Тогда вам должны нравиться сатурналии. Праздник равенства у римлян. Когда раб мог потребовать себе госпожу, а госпожа должна была, если надо, уступить место на подстилке рабыне! Между прочим, устройство разумное. Давать знаки равенства людям на время – непродолжительное – чтоб дальше они позабыли о нем навсегда. Как вам кажется? А я вот хотел бы попасть в ваш женский мир. Но мне не пройти. Или… я не так красив, и меня отроду выдерживают на расстоянии? А желать… Что толку – бесцельно и вечно желать? – Бог вновь подсказал ему строку, какую после пошлет другому поэту. Но он не заметил ее вовсе. Она была
А Прасковья Александровна отвела от них глаза… Белые рубашечки! И ножки – худенькие, детские!.. А теперь одна девочка выросла и уводила кого-то у другой… или у других – из-под носа!
Бывали, конечно, минуты, когда Александр раздражался ею. – Это когда она несла совсем чушь и начинала несколько разрушать образ, созданный им. Он злился. Он не терпел, когда его образы разрушали.
– С некоторых пор, – я не читаю исторических романов! Мы ж не знаем, как все было на самом деле? Согласитесь – это так далеко! И зачем читать ложь – если мы не можем знать правды? (И все это с такой непрошибаемой уверенностью!)
– С некоторых пор я люблю госпожу де-Сталь больше других! И какая она художница, Бог мой! – И приводила по памяти: «Самые лучшие люди в свете, бывает, проходят мимо, подавляя чувства, как будто наступая на цветы, и удивляются, что они от этого увядают!» Прекрасно? У нее это было почему-то любимое выражение: «с некоторых пор…» Будто, она сегодняшняя возникла не сразу, – но
Был момент – он даже рассердился.
– Ой, не говорите мне о Руссо! С некоторых пор я не могу его читать! И как его можно равнять с мадам де-Сталь?
– Если вы имеет в виду романы… Романы его – дрянь, – и скоро устареют! – ответил Александр неожиданно жестко. – Но «Исповедь» пребудет вечно. Попомните мое слово! В вечности мы с вами вряд ли повидаемся! А жаль! Можно бы поспорить!
– Не поверю. Ну, скажите мне, как можно без стыда исповедоваться в таких ужасных вещах, в каких признается он? Дрожь пробирает! Это отсутствие вкуса!
– Нет, это чувство истины. Наверное, для того… чтоб мы сознали, что мы все представляем собой – на этом свете! Не кто-то исключительно – мы все – люди! А с мадам де-Сталь их вовсе нельзя сравнивать! Это неприлично. Есть свекла, – а есть ботва от свеклы… Арина варит из ботвиньи приличный суп. Я его люблю – но что из того? Как их сравнить? Хотите называть ее писателем? Зовите! Только не художником! И не поэтом!
И Анна Вульф за столом (была послеобеденная пора) вся сжалась. Он часто так говорил с ней, иногда с матерью, реже – с Зизи, но никогда еще – с Аннетой. А что теперь будет?
– Бедная! – подумала она. – Так тебе и надо! Хоть начнешь понимать, что это за чудовище! – и улыбнулась вдруг: этого человека она любила. Он мог говорить, в сущности, что угодно и как угодно… Главное было слушать его!
Но Александр рассмеялся тотчас. У него были в запасе такие переходы:
– Не сердитесь! Знаете, как важный Гримм, философ – писал Руссо? «Дозвольте мне восхищаться вашими изумительными творениями и избавьте меня от вашей омерзительной личности!»
Это можно сказать о всех нас – пишущих! Увы!
И был одарен в ответ таким благодарным взглядом богини – таким волшебным взором, – что сомневаться в симпатии к нему – абсолютной, женской симпатии – не приходилось. Влажный взгляд, неотразимый взгляд… Что делать – каждая клеточка тела этой женщины вопила о любви и взывала к любви – и говорила от лица всех женщин, которых он любил или от которых ждал признанья как мужчина.
– Как он так умеет! Сказать слово – и все! Грубость – и сразу mot. И смех! Как это все в нем помещается? – Алексис, который тоже при сем присутствовал – подумал в тот момент, что старый Мефистофель все-таки переиграл его – молодого и победительного.
Анна Керн меж тем перевела взгляд на него. И взгляд был почти тот же. (Ей было внятно соперничество, разворачивавшееся на ее глазах. Что скрывать – она втайне любила такое!) Пухлые губы Вульфа были оттопырены обидой. Он завидовал, кажется, он был расстроен и хорош собой.
– Аистник бедный! Мальчик! Аистенок! (сказала Керн про себя – но только улыбнулась ему).
У него в углу губы застряла крошка. И Вульф, видно, почувствовал что-то и отер салфеткой.
Аннет совсем разобрало. – Зачем? Так было лучше. Нежней. Крошка. Мальчик. Крошка! – она отвернулась, чтоб наедине с собой слизнуть эту крошку с собственных губ…
