Возвращение в Михайловское полностью

– Вы сегодня удачно понтировали, Мефистофель! – сказал Вульф, когда они вышли на воздух… – Вы кажется, победили – или начинаете побеждать.

– Что вы, де-Вальмон! – Победить вас? Когда за вами молодость и наглость? – Они поддразнивали друг друга этими литературными прозвищами. – «Опасные связи» Шодерло де-Лакло – были в этом смысле постоянный предмет пикирования. Виконт де-Вальмон известный ловлас из романа – был более знаменит в читающей публике, чем сам Ловлас.

– Что вы! Разве это возможно? Победить вас?

– Вы разнообразны! – сказал Вульф, с искренней завистью. – Нет, серьезно! Вы бесконечно разнообразны! И откуда в вас берется? Женщины любят разнообразие!

А что могу я? Жалкий школяр – с потупленным взором.

– Не прибедняйтесь! Просто… мы, бесы – играем не из денег, а лишь бы проводить вечность! Кто знает, что они любят – женщины? Во всяком случае, мы с вами уж точно не знаем! А это – самое интересное. Или самое опасное – учтите!

Наутро, возвращаясь с прогулки, на крыльце Аннета столкнулась с Алексисом. Он вышел покурить (дома, как мы знаем, ему запрещали) – ему тоже не спалось. Стоял в ночной сорочке, босой – едва накинув куртку…

– Ой, вы! В такой ранний час?

– Ты! – поправила она. – Мы по-братски с тобой перешли на «ты».

– Никак не привыкну!

– Привыкай!

– Можно? – сказал он как бы про другое. Обнял ее и поцеловал в губы.

– Прости…те! – он честно говоря, струхнул слегка – от собственной смелости.

– Неплохо! – сказала Керн. Кто тебя учил? (он, видно потянулся еще). – Не сметь, юноша, мы, кажется родственники! Что скажет мама? – чмокнула его в нос, круто развернулась плечом, засмеялась и прошла в дом. Она обращалась с ним несколько свысока, не как сестра – как тетка, которая старше и посмеивается над мужающим племянником, который, впрочем… если б не годы, и не, и не… возможно б, ей нравился. Алексиса это ужасно раздражало. Он боялся, его не принимают всерьез. Он в этом смысле завидовал Пушкину.

5… сегодня рассталась с моим журналом, который теперь уж на дороге к вам. И я как будто опять осталась сиротой. Вчера, когда все разошлись по комнатам, долго беседовала с братом (Алексисом). Он, и впрямь, очень милый юноша.

Нет-нет! Никакой мимозы, никакой резеды – уверяю вас! Как непринужденно и свободно общаешься с тем, к кому не испытываешь никаких чувств! Просто приятно наблюдать рост молодого привлекательного существа, если самой тебе Бог не отпустил настоящей молодости. (Не буду – не буду! Вы скажете – сколько можно жаловаться?) Мы с ним говорили о многом и, кажется, понимали друг друга с полуслова. Я называю его Аистником – конечно, про себя. Помните, тот чудесный цветок – пучеглазый, тычинки белые – который мы рассматривали, когда ездили с Иммортелем в гости к Бухариным? Где ты, Иммортель? Здесь мне хорошо. Тетя меня балует. И только одна Анна смущает, внушает некоторые огорчения. Она что-то переживает – ума не приложу, что… Может, ревнует меня к Пушкину? Этого еще недоставало! Бедная! Знала бы она, как я далека по отношению к нему от всяких романтических чувств. Я так желаю ей счастья – моей любимой Анне.

Нельзя сказать, что она совсем не думала о других. Думала. И об Анне Вульф тоже думала. Просто… она столько думала о себе, что оставалось как-то совсем мало места…

Мы несправедливы. Все несправедливо. Наш мир несправедлив!