Возвращение в Михайловское полностью

Когда барышни тригорские садились за фортепьяно (принимались насиловать его – говорил Александр про себя, когда злился – так-то он сам выписывал для них ноты из Петербурга) – он часто хмурился, грыз ногти, выбегал из комнаты, затевал громкий разговор… Ему это прощалось. Его здесь любили. Понимали, что он – поэт, и у него свои требования к искусству. Но Анна Вульф играла на фортепьяно не хуже Анны Керн, Зизи, пожалуй, лучше, а Алина (Сашенька) – уж точно лучше. Но, что делать! – их музыка была не нужна ему, а ее – нужна. То есть, получилось так. И это было так заметно! И когда, прие́зжая, Анна Керн только подходила к пианино – у него делалось такое противное, сладостное выражение лица (считала другая Анна) – он даже вытягивал шею, которая вообще-то была у него коротковата. Весь – готовность, ожидание. Фу ты, Господи! Его глаза заволакивал туман. Он млел… Тут начались обиды. Притом обиды всех – не только Анны Вульф, которая могла считать себя как-то связанной с ним. Даже Зизи была обижена. Даже Сашенька Осипова. (Что, возможно, стало поводом потом к одному разговору…)

– Берегитесь! – бросила ему как-то на ходу Прасковья Александровна. Так вы можете потерять Тригорское! (она улыбнулась). А оно вам нужно хоть немного – так я полагаю!

– А что такое? – спросил Александр голосом школьника, которого поймали на шалости.

– Теперь все увидят, что бывает, когда вы по-настоящему влюблены!

Он не помнил, что ответил. Что он мог поделать с собой? Это было сильней его.

И когда Керн в один из вечеров подошла к инструменту и стала петь романс на музыку баркаролы «Benedetta sia la madre», у него был тот же до отчаянья влюбленный взор.

Стихи были Козлова. – Спела она в самом деле хорошо, неплохо во всяком случае – и все оценили, даже Анна Вульф, даже Сашенька. Керн огляделась вокруг – ничуть не победно, даже заискивающе, ища поддержки. Все зааплодировали. (Она и так умела. Она все умела!) Алексис нарочито отбивал ладоши. Маленькая Машенька подбежала и поцеловала ее. Певица была почти счастлива…

– Это на голос гондольеры венецианской? – спросил Александр почему-то мрачно.

– Да…(Она побоялась, что он скажет что-то критическое в ее адрес. Ее все еще вел образ актрисы, сомневающейся в себе.)

– И стихи хорошие. Он – вообще, хороший поэт – Козлов. Небольшой поэт – но поэт! А бывают – и большие, и не поэты! (усмехнулся он). И это даже чаще! Какие созвучия – в самих словах! – Брента… трепетала… даже «серебримые»… Я б так не сказал, но… Потому они так легко ложатся на музыку! Вы сами положили на музыку баркаролы?

– Да. Только там в стихах – «протекала», а не «трепетала» (робко поправила Керн.)

– Правда? Ну да, конечно. А я уж стал сочинять за него. Со мной бывает!

– Да. Слова хорошенькие! – сказала Анна Керн.

Анна Вульф дернулась. – Сказать такое Александру? Ну, тут ей конец! «Слова хорошенькие!» Откуда – эта трактирная лексика? Ноздри ее крупноватого носа (что вовсе не было некрасиво) наморщились с надменностью.

Она была добрая девушка и искренне любила ту Анну, Аннету. Но… когда все мешается с другими чувствами… Но Александр просто не расслышал фразу Керн, просто пропустил мимо ушей…

– Автор рад бы слышать свои стихи из ваших уст! – добавил он. – Может, услышит в Петербурге… Не собираетесь побывать? Жаль – он вас не увидит! Ведь он – слепец!

– Да. Мне говорили… Ужасно.

– Нет. Он – человек мужественный. Значит, этой Бренты он тоже не видел – скорей всего. – Как вы и я. Только в воображении (улыбнулся). Такая профессия! Я тоже вряд ли увижу!.. Хоть я и не слеп! (сказал вдруг грустно). Анна Вульф не выдержала и протянула руку и дотронулась на столе до его руки. А он, чудак, отдернул, не поняв…)

– Убери руку! – сказала ей мать негромко.

– Ну что вы, право, maman!

– А то, что ты все еще барышня. А не светская львица! (Когда она переходила с детьми на «вы» – это было пиши пропало!) Но Александр не слышал и это. Он был наедине с той…

– Может, кто-то попытается рассказать ему – как вы прекрасны! Может, даже я…

– Спасибо! (застеснялась Керн).

– Да нет! Просто отмечаю очевидное!

Он, будто нехотя, поднялся со стула, подошел к ней и склонился к ее руке. Надолго – как не принято… Она покраснела невольно. Он стоял так перед ней, склонившись к руке, – небольшого роста, взлохмаченный, с черно-рыжими бакенбардами – и тоже клоками.