– Нет… – Он защищался вяло, не понимая, что говорят они на разных языках. – Я всегда считал – лучше стихи без плана, чем план без стихов… (Через паузы). И потом… Я многого не хочу знать о вас. Мне не нужно. Я слишком вас люблю, чтобы стать хладнокровным вашим летописцем!
– Я подумаю, – сказал он.
– Вы не хотите! – сказала она уверенно…
Он притянул ее за голову и хмуро поцеловал в губы. Она откликнулась, только очень вяло. Губы раскрылись, но то были не лепестки цветов. Сухая трава. Он еще поцеловал… Отклик был более отчетлив – но отклик женщины, которая все еще решает – нужно ли это ей? Он перецеловал столько разных губ и понимал значение этих знаков. Читал, как по писаному. Он отпустил ее. Она сделала еще шаг и вскрикнула:
– Ой! – оступившись на какой-то коряге. Она была достаточно опытна… она прекрасно знала момент, когда надо
– Вот этот камень! – Александр поднял камень. – Вот он!
– Это не он! – сказала она из чувства справедливости.
Я растянула лодыжку! – сказала она.
– О-о! Это дает мне право! – Он присел на корточки и стал растирать эту лодыжку. А потом целовать. Склонился совсем к ногам и стал целовать. Нежно, исступленно, безбрежно.
– Так лучше? – спросил он.
– Да, но пока больно.
– В чулке, а все равно необыкновенно! – сказал он. Потом стал целовать еще вторую лодыжку, и так же не отрываясь, безумно. Она почему-то не выдергивала ногу и вовсе не мешала ему. Смотрела сверху, как он целует – и все.
– На самом деле – я целую вас всю. Не пренебрегая ни одной поэтической подробностью.
Он стоял на коленях, вдавливаясь коленями в землю – не заботясь, что земля ввечеру совсем сыра… и на коленях теперь будут внятные всем мокрые следы.
– Вы удивительно нежны. – Нельзя быть таким. Женщину это приводит в негодность. А потом…
– А что потом?
– Развращает. Это вас погубит! (Улыбнулась.) Бойтесь! – в который раз он слышал это. – Вы лучший поэт России! Вас надо беречь. Эта бедная страна и не знала, что ей такое достанется!.. – Ну, встаньте, встаньте! Я не заслуживаю такого. И мои ноги, поверьте – не заслуживают! Он поднялся… – Потом снова поднял камень с земли – тот самый…
– А он вам – к чему?
– Не знаю. В назиданье ему. Или в наказанье. Заставлю его скучать в одиночестве. На моем столе. Вне общества себе подобных…
Она вообще-то споткнулась о сплетенье ветвей – такова была версия, и не так уж споткнулась, – камень был безвинен, но ей не хотелось ничего объяснять. Камень – так камень! В просвете меж ветвей мелькнуло розоватое платье Зизи. Она окликнула:
– Зизи!
Так кончилось их свиданье. Они уже были близко к дому. Он поддерживал ее под руку. Она живописно хромала. Все было в порядке вещей…
– Если я лучше Байрона, – сказал он, – то вы добавляете мне хромоты…
– Погодите! – она склонилась и стала с трудом выламывать какую-то ветку.
– Ну, знаете! – сказал он возмущенно и помог ей доломать.
– Держите! Это вы! Ветка гелиотропа.
Он глянул почти брезгливо…
– Такой урод и тянется к солнцу? – Но если это солнце – вы, его можно понять.
Ветка была искривлена на три стороны света – и больше десятка мелких красноватых соцветий лезло во все стороны, все были самостоятельны, каждое на свой лад, и все тянулись куда-то.
– Подумайте! Проходил столько раз мимо – и не знал, что это я!
Впрочем, ветку рассмотрели уже в доме. Все собрались в столовой. Анна Вульф казалось смущенной, и глаза были на мокром месте. Она отворачивалась, пытаясь это скрыть. Брат Алексис подошел к ней, погладил по голове и сказал по-братски:
– Знаешь, я его ненавижу иногда! За тебя, за maman… – в эту минуту он был искренен.
Она вздрогнула. Они никогда не говорили об этом. Даже она не говорила – с самой собой.
– Не смей! – сказала она. – Не смей! – боясь, что заплачет.
Он ушел к Александру в кабинет стал там курить и, от нечего делать, ворошить бумаги – на столе и на постели, читая некоторые. На одном листке прочел…
–
– Вальмон, вы совершенно неприличны! А вдруг я сочиняю роман про вас – и там как раз сцена с вашей дерптской шлюшкой! И что будет? Вы начнете говорить мне, что все это – неправда, все было не так и испортите мне все поэтическое настроенье!
На этом, собственно, кончилась поездка Тригорских в Михайловское…
Все уехали – и он остался один. Он пытался повторять про себя на разные лады:
– Вы разрешите мне писать к вам?
– Разумеется…
– А вы будете отвечать мне?
– Да…
– А вы будете отвечать? – Да… – А вы будете отвечать? – Ну да. – Как она сказала? «Да» или «ну, да»?.. – что, согласитесь, менее определенно. Он понял, что забыл – а это было очень важно.
