И Алексис так же понял, признаться, что наткнулся на нечто особенное в своей жизни. Нечто небывалое. Стоило столько времени обхаживать ее! Какая нежность и страсть! Он пытался вспомнить свою дерптскую шлюшку. Но то было, конечно, совсем другое дело. Чтоб светская дама так… Он менял свое мнение о светских женщинах. – Вообще, о женщинах. Он жалел, что нельзя сравнить две утробы – ту и эту – и что тогда? Она была безмерно нежна. Он, кажется, попался…
«Я – кокетка». Да, кокетка. И што-с? Он будет любоваться ее кокетством. Он будет счастлив уже тем, что его женщину так страстно желают другие. Но принадлежать она будет только ему одному! Он найдет в себе силы удержать чудо. Он сможет. Он способен. Где-то под сердцем опять задышал рассказ Дельвига о муже ее, который не уходил с кладбища. И слова Дельвига: «Может, мы что-то не понимаем вовсе? Или слишком эгоистичны?» – И что-то еще о счастье неразделенной любви. Глупость какая!
Александр, и вправду, не понимал. Он был не способен к такой любви. Ему нужно было все. Сразу. Когда-нибудь потом – может, поймет. Об этом будет время подумать!.. …
Он знал эти минуты, когда рука пишет сама. Он плакал и смеялся, как ребенок. Не вытирая слез, не стыдясь, не мучась ничем, кроме счастья…
Потом она лежала нагая, на скамье, на своих одеждах – потянулась было вытянуть что-то из-под спины – чтоб при крыться, да так и осталась. Бог с ним! Он лежал рядом – на другой скамье, тоже совсем голый. Он прекрасен, она прекрасна. Мальчик. Крошка…
– Я люблю тебя! – сказал он, вспомнив, что нужно что-то такое… Нет, он все равно был восторге, это правда.
Она задула свечи, одну и другую.
– Зачем? – спросил он.
– Потому что Бог уже зажег свои! – сказала она. Стало совсем светло. И туман быстро таял за оконцами хижины.
Ее не зря любили мужчины. Она могла говорить слова, которых не было в обыденной жизни – и даже в обыденной любви…
Алексису было так не сказать. Он испугался.
– Я купаюсь в счастье, – поторопился он сказать нечто более возвышенное. За ней как-никак увивался Пушкин, и она требовала особых слов…
– Аистник мой! Милый Аистник! – позвала она негромко и дотронулась до его длинной прохладной ноги.
– Аистник мой!
Он пожал плечами.
– Ты не замерзнешь? – спросил он озабоченно.
– Нет, что ты! Я вся – любовь!
Все уже состоялось.
Он врал, как все поэты. Он и не думал о ней тогда. Сейчас казалось, что думал – а тогда не думал. И вместе думал все время. Ждал, что встретит. Как это объяснить? Все-любовь была с ним. Все-прощение. И все-счастье. Это всегда было и никогда не уходило от него. Теперь он перечитывал написанное.
Все было, как стекло. Все сложилось. Он снова писал. Потому что его любовь была рядом с ним. А как же тогда? (он вспомнил свое):
Неужто она нашла то, что искала? – она лежала в беспамятстве. И кто? Двоюродный брат. Моложе ее годами. Нума Помпилий, Телемак… Чушь какая! Почему не может быть что-то просто милое, привлекательное, соблазнительное? И непременно молодое и нежное? непременно? Аистник! Мальчик! Нет, стихи она может просто читать. Она повернула головку… Алексис лежал нагой на скамейке и потягивал трубку. – Он разрешила ему курить и сама любовалась, как он курит. Она не терпела, когда Керн курил, – но то был Керн. Она вообще любовалась. Он тоже лежал на спине – но повернувшись к ней лицом, отчего его фалл тоже чуть обратился в ее сторону… Он был похож на карандаш. Длинный, отточенный…
Интересно, сколько раз в ее жизни повторялась эта сцена? – подумал Алексис недоброжелательно, поймав ее взгляд… Но все же усмехнулся удовлетворенно. Он победил. Кого-то, кто был за окнами. Кого он не любил… Он победил!
