«Напишите обо мне…» Он вздрогнул, Мысль, что вертелась в голове с самой читки «Цыган» вдруг оформилась вся. И стала ясна до противного.
– Не надо о стихах! Ради Бога! Не говорите мне о стихах!
С этой женщиной он невольно вступал в новый круг соперничества. Более опасного, пожалуй, или более безнадежного… чем соперничество с Алексисом, с Раевским… даже с Воронцовым – с кем он там соперничал. Потому что теперь это было соперничество другого рода. Некоего Пушкина А. С, помещика из села Михайловского, невзрачного виду и суетного в меру господина – с другим… С Пушкиным Александром. Поэтом.
Анна Керн в своих воспоминаниях, нечаянно или намеренно, сократила на сутки или двое свое пребывания в Тригорском. «На следующий день (после поездки в Михайловское) я должна была уехать в Ригу с сестрой Анной Николаевной Вульф…» Хотя на самом деле все говорит о том, что отъезд задержался, по меньшей мере, на день – или на два. И состоялся совсем не так, как полагали первоначально: уехала она не с одной только Анной Николаевной, а со всем семейством Вульфов, кроме Алексиса (который догонит их после в Риге), и пропущенный день был как раз в этой истории, может, самым важным.
День начался с того, что, выйдя прогуляться утром к реке в свой час – «пройтись по краю тумана», как она говорила, – она встретила Алексиса, который, ей показалось, поджидал ее. Она пожала плечами – не слишком удивленно. Кто не понимает, что она уезжает? Он сказал: – Можно я провожу вас? Она пожала плечами легко – и согласилась. Он пообещался показать ей одно место в парке, которого она не видела…
В Михайловском тоже день начался с того, что Александр продрог поутру. Кстати, Керн за две версты – тоже почувствовала, что в это утро сильно потянуло прохладой… Может, уходит лето? Александр искупался, как всегда – потом опять пришлось долго искать одежду; нашел все-таки и вернулся в дом, хватая дрыжиков. Потому он оделся в теплый халат и налил себе полрюмки перцовой настойки. Это было надежное средство… Он был слишком влюблен, чтоб заболеть еще чем-либо (Это – тоже болезнь, но…) И, собственно, не знал толком – отчего дрожит.
С тех пор, как экипаж, покачиваясь, растаял в южной степи под Люстдорфом, на берегу – счастье было закрыто для него и молчало. Были радости, были печали, удовольствия даже. Только счастье молчало. Он даже позабыл, что оно бывает.
Алексис вывел ее в ту часть парка, где мало кто бывал, а если честно, почти никто не бывал, кроме дворовых и его самого (он повел ее на северо-восток от дома, а потом свернул еще на восток). И как во всяком дворянском парке – здесь начиналась его часть смутная и нерегулированная. Всегдашнее место приюта дворовых, когда им надо куда-то деться от господ – и господ, когда им вообще надо куда-то деться от всех. Тут была еще одна банька в тени дерев. Заброшенная… Это была собственная вотчина Алексиса, где они прятались с Сашенькой для своих недетских игр. Или еще с кем-нибудь из кузин… Он держал это место в тайне. И даже дворовых девок сюда не водил. Вдруг прогово рят ся… Для девок всегда были наготове сеновалы и беседки в парке, где в случае чего никто б не стал так уж возмущаться…
Он ввел ее и сказал: – Вот это мой терем? Вы же уезжаете?
– Ты! – поправила она.
– Да, ты. Не представляю, что буду делать без тебя!
– Так серьезно? – спросила она чуть насмешливо и вместе осторожно… – Я присяду? – И присела на скамью.
– Не говори! Уж куда серьезней! – сказал он.
– Ну, это поправимо! – сказала она. – Ты приедешь в Ригу? Все ваши собираются!
– Я закурю, можно?
– Да.
– Это мое прибежище от скуки, – сказал он, – или прибежище скуки.
– А спички? – спросила она: – он стоял с пустой трубкой в руках.
– Ну, что ты! Тут у меня все припасено.
