Алексис полез куда-то, достал спички и свечку. Потом еще одну… И осветил, как мог, эту серую келью, которая явно имела какое-то обаяние для него. А может, не только для него! Она подумала об этом с некоторой ревностью…
– Я рад, что смог привести тебя сюда. Это мое место в мире. Понимаешь? Ни матушки, ни Пушкина!
– Тебе не нравится Пушкин?
– А тебе? Я устал от него.
– Он большой поэт, как он может не нравиться? – Во фразе была двусмыслица. Она сама знала – и, верно, хотела, чтоб эта двусмыслица была… – А вы разве не друзья?
– Как тебе сказать? – и не сказал вовсе. Нагнулся и поцеловал в губы. Она чуть откинулась сперва в растерянности. И потом ответила небрежным поцелуем. Лишь спросила:
– Что у тебя тут так полагается? Сразу?
И, когда он отбросил свою вонючую трубку и стал молча раздевать ее, она подумала, что, к сожаленью, здесь почти темно… и под этими свечками – среди этих теней от досок на стенах и на потолке – ему не увидеть по-настоящему ее красоту…
Какая точность, какая сила высказывания! Мужчина б так не сказал. – Другая цивилизация. И все-таки…
Он сам не заметил, что уже записывает…
По всем правилам, преподанным маркизом де Садом, Алексис сперва подготавливал женщину. Разогревал. Он был умелец по этой части… (И этим славился – конечно, в узких кругах.) Он мог такими предварительными ласками доводить женщину до исступления – до того, что ей вообще уже ничего не было нужно… (И пользовался этим обильно со своими бесчисленными сестрицами, которым надо было сохранить необходимое.) Но здесь он был в ударе. И это ж была женщина, замужняя!.. У него был особый подъем и желание угодить. И он пустил в ход все свои чары и умения… – Он должен был явить нежность прежде всего. – А потом, потом… И он ринулся в бой во всеоружье своей молодости и страсти.
Он лишь сказал ей: – Здесь только лучше б не кричать!
– Догадываюсь…
Она еще успела пробормотать: – Что скажет мама? – Но то была последняя реальность в ее словах. Ее поглотил томительный трепет любви. Все тонуло в бездне. Слова, которые звучали после, не переводятся на человеческий язык и могут гордиться лишь своей бессмыслицей.
Здесь можно бы давать занавес, но…
…У Александра были слезы на глазах. Они были первые после письма Вигеля. Он радовался этим слезам. Он так долго жил без слез – значит, без вдохновения… Без жизни…
Сказала она все это, или он сам за нее сейчас договоривал, подхлестнутый жарким воображеньем любви? Что тут особенного? Она явилась тогда – а он не узнал, что это и была жизнь. Он отправился странствовать на поиски другой жизни, чтоб в итоге
А дальше – было
Это «сладкое приключенье», как она называла свои встречи такого рода, свои грехи, немногочисленные, прямо скажем, – так что они были на счету и она помнила их все до единого и отделяла в памяти друг от друга, – было в самом деле, особым. Ей попался мужчина того типа, какого не было у нее
